Этот журнал просуществует ещё 24 часа. По немногочисленным просьбам.

UPD на 27 января: Журнал остаётся "активизированным". Но обновляться не будет. quintessenoiser вполне готов к удалению из регистра "дружественных" журналов.

Satanic Post-Modern Revue уведомляет:

Гражданин! Ты ещё не прочёл "В Ожидании Мезозоя"? Стыд и срам, трижды анафема и разъинвольтация не ознакомившемуся ещё с национальной Идеей великосвинов и номинализмом птеродактиля Саши! Эта слава еще более укрепилась, когда по неосторожности Один погубил целое племя децлов, сам того не желая. Членов этого клана все называли «антисвакерами», из-за особенностей их племенного культа. С самого детства они проникались отвращением к свастике и, подрастая, давали страшную клятву уничтожать ее образ везде, где только может достать рука, – если не целиком, то хотя бы по частям, не взирая ни на какие жертвы и трудности. Они верили, что все зло в этом мире управляется изгибами свастик, которые опутывают пространство и время. У некоторых культистов свастикофобия доходила до крайности. Один мышон даже вскрыл себе череп консервным ножом, подозревая, что некоторые извилины в его голове перекручены в форме свастики. Он надеялся выпрямить их расческой. Другому почудилась свастика в струях воды, уходящих в сливное отверстие унитаза. В ту же ночь он взорвал городскую канализацию, «чтобы свастика не сбежала в мировой океан». Город чуть не утонул в коричневом дерьме, что только укрепило «героя» в его подозрениях и подтолкнуло к новым подвигам. Подрывы мельниц и вентиляторов стали в порядке вещей, на это уже никто не обращал внимание. Постоянно приходилось ремонтировать и винты теплоходов. Автору-kornev – наши шумовые лавры и нойзерианские фанфары, Слава Героям-освободителям контекста из концепта! Империя! Постмодерн!

( А вот не дождётесь! )

Oбыкновенное чуть ближе, чем обычноЕ, дистанция удивительного – на три шага вперёд последней Эта секунды. А когда беспомощна почта и дисфункция ICQ очевидна - Вам на полмощь поспешает Живой Журнал.

Я считаю крайней мерой неуважения к тем, кому пишется большая часть записей в этом Журнале, транслировать тексты в прямом эфире. Поэтому они видны только изнутри.

До завершения января не будет включен QIP.

Кто говорит, что достиг теменем потолка развития – упирается лбом в крышку гроба.

Жертвой либерастов стало быть модным. НО - омерзительно.

Да, прошу желающих посодействовать – напишите резюме к этой записи. Буду весьма благодарен. А Шершень уже всё прожуЖЖал.

И на любые вопросы будут даны ответы. В произвольных жанрах и числительных.

А ещё здесь буду публиковать Вести с левого крайнего уголка. Он загнут - сапёрной лопаткой не отогнёшь.

Пишу (который день уже, всё не сподобился записать за сутки всё, что уже выговорено на не-вербальных языках) панегирик родившему 15 октября 1929 года. Но литератор он уже два столетия (как утверждает www.khazars.com)

Что у вас написано на тыльных сторонах ладони при пятом обороте?

Настоящее господство над умом должно быть совершенно глубоким, совершенно в себе запрятанным; это должно быть субъективной тайной. Пусть Спенсер чванится перед Паскалем. Паскаль должен даже время от времени назвать Спенсера "вашим превосходительством", - и вообще не подать никакого вида о настоящей мере Спенсера.

Упали нравы. Домкратом не поднимешь.

B той резервации, где я сейчас нахожусь, почти нет средств коммуникации, те же, что есть в наличии, совершенно недоступны мне. Своевременное отключение связи с внешним – всегда некоторая польза. Пользование. Собственным. Не подобранным извне, даже если пишущий всего лишь повторяет утверждённые аксиомы. В изоляции от тех, чья аксиоматика и аксиология суть одно, существует большая вероятность найти или выработать универсум, потому что всегда необходимо следовать за первопричиной, следствие же уводит в сторону. Первопричина – в самом пишущем, ведь в сети текст – единственно доступное средство репрезентации автономного наличного бытия. Иногда текст слишком напоминает блеклую фотографию на пёстром фоне: современный человек в пейзаже постиндустриальной метрополии. И тогда мне становиться скучно. А ещё скучно было Николаю Гоголю и царю Соломону.

Лезут, лезут, как в переполненный трамвай, расталкивая локтями нерасторопных, в эту "Злобу дня", "на потребу публики", у кого-то в давке кошелёк вынут, кому-то ноги (обе) отдавят. В результате отфрендил всех, кто написал лишь слово о Пиночете. Покойном. Впрочем, они не были "взаимами" (так их теперь индексируют); не существенно, в каком тоне, и с какими "обертонами" пишется некролог, некоторых весьма и весьма заинтересовала реакция "прогрессивной общественности", каких-то известных всем тележурналистов, реакцию которых предугадать может всякий, кто хоть немного знаком с "азами" реальной политики. А не телевизионного её воспроизведения.

Ужасающая тривиальность. И вообще, все эти записи будут тривиальны. Потому что в этот трамвай мне уже не втиснуться. Да и незачем. Прошёлся пешком.

Может ли bourgeois не смотреть включённый телевизор?

В абсолютной тишине каждый может стать слоном в посудной лавке.

Bсё, что вы прочтёте ниже – очень нетрезвое письмо. Тут македонской Кадарки больше, чем всего остального. Только мысль – абсолютно трезва; обо всём этом я неоднократно пересказывал "про себя". "Тактично молчать" я начну на необитаемом острове, где ни Кадарки, ни Мерло, ни Совиньона (Свиньёна) нет. А сейчас у меня последняя бутылка из "рождественского резерв" заканчивается. Хотя нет, вру, есть ещё одна, просто я её припас на тот случай, если преждевременно протрезвею. Тогда это будет очень трезвое письмо и ни одной трезвой мысли.

Апокрифы: Евангелие от Матрицы: Also sprach vertreter Smith.

В почтенном возрасте "четверть века" не стыдно научиться танцевать.

Все слова Паты – фарфор. Бьются блюдца.

Аббревиатура МБиГ – Может Быть и Главное. В чужой жизни.

В алфавите множество лишних букв для молчащего.

Среди всех знаков почёта доминирует звук "О" с восклицательным знаком.

Помимо композиций трансляции ВИА Rage Against the Machine по радио, после 11 сентября 2001 года были запрещены эмотиконы во многих чатах.

Ницше было что провозглашать. После Фридриха всё антихристианство – эхо в вакууме.

Cовременный сатанизм совершенно напрасно вцепился в "антихристианство" и носится с ним, как с расписной иконостасом торбой; с Идеей Антихриста, и вообще, чуть ли не каждый сатанист – "сам себе антихрист", красивы, вальсирует, ничто не мешает. У Анастаса Мацейны в пятой главе "Великого инквизитора", несмотря на то, что вся книга, как целостное сочинение – болтологическая проповедь, выделена курсивом весьма правильная мысль: Быть посмешищем – судьба всякого антихриста (с прописной); суждение, основанное на историческом опыте, который невозможно ни отвергнуть, ни преодолеть. Превратившийся в конвейер по производству доносов на "антихристов" Мережковский к 1900-м годам – смешон и жалок. Смешон, потому что пугается "собственной тени" (Антихрист для него важнее Христа, писал Бердяев); жалок, потому что со всею дозволенной и недопустимой экспрессией представляет запущенную болезнь русской интеллигенции: профетический фурор, который не знает удержу в изобретательности, как и в дурном вкусе. Когда русскому писателю не о чем больше писать, он пишет ещё больше о боге, Христе и "антихристах". Антихрист Соловьёва, "произошедщий от блуда", филантроп, филозой, демократ и большой умница вызывает целый спектр чувств – доминирует в этом спектре насмешливое пренебрежение. Потому что очевидно явное непонимание Автора методов и средств даже современной ему политики: для него и фашизм произошёл с Дальнего Востока, ну не мог мыслитель XIX века, сам будучи филозоем, филантропом и большой умницей, вообразить, что прародиной всякого расизма будет обожаемая им Европа. Любопытно, кстати, было бы узнать его, изобразившего "одиозную фигуру" Аполлония, реакцию на "магию" Дэвида Коперфильда. Который у Паты ассоциируется с романом Диккенса, а не с популярным иллюзионистом. Современные "предтечи" и декларирующие свою "антихристову" (не антихристианскою) сущность, более всего напоминают сатиру на "философию вне себя" Батая: трансгрессия "человеческого", скомпонованная из юродства и патетики.

Симптоматично, что в современной европейской культуре и цивилизации (включая Россию) персонификация Антихриста совершенно невозможна: личности, адекватной масштабам Откровения Иоанна Богослова в современном эгалитарном обществе не сыскать. Константин Леонтьев предполагал, что единственное значение "новой", оевропеевшейся России в том, что бы сотворить своего "демократичного Антихриста" и пасть ниц пред ним, вооружённым полицейским инструментарием контроля и подавления. Так оно и произошло, с тем различием, что власть продолжает сотворять Зло онтологическое именем Христа. Нет ни дерзости, ни личности, ни воли, что бы провозгласить: да, мы алчем и возлюбили Власть, мы это делаем, мы это умеем, у нас это хорошо получается. Мысль же Мацейны – "Зверь украшает по мере возможности свои рога, что бы походить на Агнца", хотя бы потому, что современные микро-антихристы наловчились "исповедовать Иисуса Христа" публично и интимно, в узких кругах. Отчаявшись "Родить" собственного Антихриста из чрева метафизической Родины, сатанисты решили идти тем же эгалитарным путём, от которого предостерегал Леонтьев: имя нам Легион (да и Родина наша – Гадарийская бездна, анус планеты) мы суть плоть и кровь антихристова. Христиане же, убедившись в том, что проект "Антихрист" успешно абортирован той же самой идеей эгалитаризма (когда нет Личности, пользуются успехом лишь пародии и сатиры на неё), начали выискивать "предтечи" и Самого во внешней среде, в цивилизации, которая ещё не истребила в самоё себе иерархию ценностей, в которой личность занимает весьма высокие ступени. Как ни странно, в ультра-коллективизме исламского мира обнаружена имена такая система иерархии, в результате все "предтечи" для христиан – выходцы с Ближнего Востока.
Шамиль (с различными фамилиями) и Усама. ΑΝΤΕΜΟΣ и ΑΛΗΘΗΣ ΒΛΑΒΕΡΟΣ.

И вообще "некие называют его именем ΜΑΟΜΕΤΙΣ, то есть Магомет, который является тюрским пророком" (по гематрии Стефана Яворского).

В русско-немецком словаре 1965 года издания статьи на букву "Е" начинаются с Jude.

После юбилея хорошо бы не вспоминать о своём возрасте. Больше никогда.

У множества людей "представительный" вид. Cтробоскопы ходячие.

"А вот не будет мне хорошо, пока последний Гагтунгр не исправится!" (Олегерн)

Вот наш Поэт, еще не слишком стар,
он говорит неправду, он устал
от улочек ночных, их адресов,
пугающих предутренних часов,
от шороха дождя о диабаз,
от редких, но недружелюбных глаз,
от рева проносящихся машин,
от силуэтов горестных мужчин
здесь, в сумраке, от беспокойных слов,
Бог знает от чего. И от себя.
Он говорит: судьба моя, судьба
брести всю жизнь по улицам другим
куда-нибудь, к друзьям недорогим,
а может быть, домой сквозь новый дождь,
и ощущать реку, стекло и дрожь
худой листвы, идти, идти назад,
знакомый и обшарпанный фасад,
вот здесь опять под вечер оживать,
и с новой жизнью жизнь свою сшивать.

Все таковы. Да, все слова, стихи,
вы бродите средь нас, как чужаки,
но в то же время -- близкие друзья:
любить нельзя и умирать нельзя,
но что-нибудь останется от вас, --
хотя б любовь, хотя б -- в последний раз,
а может быть, обыденная грусть,
а может быть, одни названья чувств.
Любая фраза, начатая с "если бы…" бессодержательна. Мужское: "Платон не был женщиной, стало быть – женщина не может быть Платоном". Женское – "Отец Ахиллеса (кто о нём помнит-то, Пелея?) не удержал бы собственного ребёнка за пяту. И быть бы быстроногому очередным утопленником Стикса".
Вообще, всё дедуктивное и интуитивное отрицание "женского ума" происхождением своим обязано избалованному мужскому "нус", рацио: "онтологическими" женоненавистниками становятся преимущественно интеллектуалы, которые или получили калечащий удар по психике – пресыщением и фрустрацией, или – никогда не получали требуемого удовлетворения; не подразумевая под "удовлетворением" – реализацию libido, и удовольствие-как-цель. Мужчина всегда последовательно разбирается в частном, различимом; он больше в этом понимает, но – когда он начинает говорить и писать об этом частном, как общем (и всё же различимом во фрагментах, доступных восприятию), возникает сомнения в его компетентности: мужчина рассматривает через окуляры тварный мир, культуру, человеческую цивилизацию, и видит лишь то, что "сделано" представляющими его пол, и называет это – "метафизикою". В силу чего, всё filoque, как и всё – "мета-" становить сплошь мужским; женщину обвиняют (курсив мой – Пата) в том, что она оказывается не способна воспринять эту мусическую (всю из духа) и, вместе с тем – фаллоцентрическую (плоть в различии) структуру; в донос на род Евы старательно вписываются – спартанский шовинизм, теологические доктрины, хищническая сексуальность Лилит (каббалической), стимуляторы кровожадности сродни Teufelbucher, апокрифическая галиматья, политическая паранойя (Бонапарта калечила пагубная страсть к Жозефине Богарне), политическая критика (Теруань де Мерикур как предтеча артистической, рафинированной революционности), бесплодие женщины в интеллектуальной сфере – потому что в университетах на протяжении полутысячелетия верховодили натуралы-женоненавистники и педерасты.

Mожно наговорить массу гадостей в адрес Александра Дугина: о том, что он злоупотребляет эзотерикой, о том, что "консервативен" сверх всякой меры, до непоследовательности, о том, что православен и вообще – клерикал в светской "шкуре" русского интеллигента, но в одном ему нельзя отказывать: его понимание и интерпретация некоторых феноменов свежа и не закоснела, как у большинства пишущих консерваторов.

В ряде эссе и лекций для "Нового университете" Евгений Головин, учитель Дугина, выражает то, о чём едва ли может "догадаться" обыкновенный "русский мыслитель", болтолог by default:

Вывод такой: если у мужчины один центр, который постоянно блуждает и который невозможно найти, то женщина совершенно спокойно живёт в своей композиции с этими двумя блуждающими центрами. Поэтому логика женщины совершенно не аристотелевская , совершенно не мужская, женщина никогда не стремится к единству именно потому, что его не признаёт. Вслед за женщиной это единство не признаёт ни одно живое существо на планете Земля, ни одна рыба, ни одна птица. Никто этого не признаёт.</font>
------------------------------
Ты - женщина, ты - книга между книг,
Ты - свернутый, запечатленный свиток;
В его строках и дум и слов избыток,
В его листах безумен каждый миг.

Ты - женщина, ты - ведьмовский напиток!
Он жжет огнем, едва в уста проник;
Но пьющий пламя подавляет крик
И славословит бешено средь пыток.

Ты - женщина, и этим ты права.
От века убрана короной звездной,
Ты - в наших безднах образ божества!
Мы для тебя влечем ярем железный,
Тебе мы служим, тверди гор дробя,
И молимся - от века - на тебя!

…писал когда-то Брюсов. Пишущие о том, что поэт лицемерил, памятуя о его богатейшей биографии, не удосуживались разделить Автора от Скриптора, человека-пишущего, в этом есть некоторая "вина" самих авторов-модернистов, но в критике, разумеется – больше. Поэзию невозможно истолковать, её следует – "угадывать", интуитивно чувствовать. Я замечал, что большинство структуралистов предпочитали работать со всеми жанрами, кроме поэзии – она оказалась неподвластна эти рассудочным до последней нервной клетки компетентнейшим специалистам по всем текстам вместе взятым.
Поэзия – производное от самого феномена-голоса, от vox, sonitus, в то время, как текст – будь он гекзаметром или анапестом, вовсе не подразумевающий ни afficit aures, ни присутствия иного за пространством вне книги, да и произносящего, обладающего голосом. Даже в процесс развивающегося монолога, прямой речи. Но, поэзия – искусство в интроверсии, центростремительной интенции. От того, что мужчина открыл в самоё себе макрокосм, изобрёл антропоцентрическую модель Вселенной, будто в пику всем Контам, Спенсерам, Плехановым и пр. не становиться лучше: невелика потеря, что женщина противиться всем своим интеллектуальным нутром таким широкомасштабным проектом, потому что потеря "почвы", прочной, цепкой – не слишком прельщает женщину. А кого прельщает? Аристократию Духа? В эту категорию зачислена (?) Маргарет Юрсенар, попавшей в этот мужской клуб по интересам по недоразумению: в отличие от Французской АН, очень позитивного учреждения, вся европейская культура – монолитное masculus, после восторжествования "среднего европейца" ещё и rusticitas. А пошевельнули ли хоть мизинцем для того, что бы стало – противоположным, что бы феномен вышел за естественные детерминанты (что бы было само "мета-")?
Нет.

Дельфийская пифия, таинство сатурналий, конспирированные сообщества от кельтских друидов до эзотерических орденов (впрочем, Диана Уоган всё равно оказалась Лео Таксилем) – предлагаемый ассортимент как-то не способствовал принятию женщины. Женщину от колыбли до траурной процессии "приуготовляют", в наиболее выгодных для-иного, для мужчины перспективах. И женщина с этим способна мириться. В большинстве случае. Исторических ситуаций. После этого все девушки начинают грезить о том, что – их возьмут замуж, возьмут "в дело", в качестве крепёжной детали с вещным миром, пока позитивный человек мужского пола мыслит. Пифией руководили жрецы, руководили истолкованием её спонтанной речи; так интерпретатор-структуралист (мужчина, как правило) артикулирует неподвластный ему мета-язык, что бы ему самому было очевидным – мета-язык-де, мужское, я им – мыслю, ergo – существую-в-нём, а женщина…. Только лишь разговаривает.

Hеудивительно, что после этого женщина воспринимает разнообразные "солнца Логоса" как медную посудину: ей преподали "урок", её вынудили писать справочники по минералогии (книги Блаватской по Бердяеву) или дрянные детективы (большинство "донцовых" на женщин не особо похожи). Этот был бы "космизм" чрезвычайно важен в том обществе, где центр – в самоё λόγος', а не рассыпан сплошь и рядом по множеству субъектов, совершенно индифферентных друг к другу. Нет таких обществ, потому что нет со-общества, нет сообщающих и воспринимающих (почему-то все элиты считают, что если есть "они", быть может, и "понимающие" друг друга, стало быть – sunt объективно) есть только чуть ли не насильственная оборона от "иного", от женщины, в том числе. Интеллектуальный плебс был слишком многочислен, иначе – не существовало бы классовых обществ, не было воинской и политической иерархии. Вообще ничего "исторического", ступенчатости и вертикали, одна единовременность в плоскостном пространстве, вот, о чём каждая женщина втайне грезит, что бы эта судорожная монотонность, прерываемая тектоническими спазмами через СМИ, прекратилась. Быт метафизичен, труд метафизичен, всё – мета-, ничего - от нормированной физиологии Norm life baby - "our god is white and unforgiving we're piss tested and we're praying), от функциональной органики. Согласуйтесь с природой, а не с Миром Идей – это выше любой позитивной функциональности. Оспаривать – нет, увольте, бытие бога не отвергают алгеброй.

A ведь – правильно, а ведь – верно, с некоторых пор, когда стало ясно – эта тварь Homo sapiens Faber вообще – неисправима. И префикс "мета-" для идентификации превосходной степени бытия и сознания не был востребован; ни женщинами, ни мужчинами. Неравенство умов, даже не в "числительных" категориях, вроде – знания алгебраических функций или какой-нибудь гуманитарной дисциплины, смастерённой из всего, что только вообразить, органической энциклопедии, не-преходящее, оно – не только онтологическое, но и историческое. Не понравится. "Это не наше прошлое" – оно и верно, это не "их" прошлое, как не будет принадлежать им и будущее, с их же Космосом, с Логоцентризмом ("любомудрие"), с метафизикой, которая в силу этого дважды два (которое одно нахальство-с) оккупирована мужским, вышвырнув всё женское.

- Ну, а девчонок не хочешь?
- Нет.
- Отчего же?
- Вот прославили меня: и я "там" если этим делом и баловался, то, в сущности, для "опытов". Т. е. наблюдал и изучал. А чтобы "для своего удовольствия" - то почти и не было.
- Ну, и вывод?
- Не по департаменту разговор. Перемените тему (из "Уединённого" Розанова).

Шестов начал книгу "Нa весах Иова" с анекдота:

Вспоминается старое, всем известное, но всеми забытое предание. Умная фракиянка, которая видела, как искавший небесных тайн Фалес провалился в колодезь, искренне хохотала над старым чудаком: не может разглядеть, что у него под ногами, и воображает, что разглядит, что на небе...
Все здравомыслящие люди рассуждают так же, как и фракиянка. Все убеждены, что ordo et connexio rerum на небе такое же, как на земле. Даже философы, которые, нужно полагать, не без основания всегда прислушивались к суждениям умных людей, уже с давних пор стремятся установить закон непрерывности явлений во вселенной. Сам Фалес, о котором предание сохранило нам только что рассказанный анекдот, сам Фалес был тем, кому впервые пришла мысль о единстве мироздания. И вполне допустимо, что, когда он, провалившись в свой колодезь, услышал веселый смех молодой девушки, он с ужасом почувствовал, что "правота" на ее стороне, что нужно, действительно нужно смотреть себе под ноги даже тому или, пожалуй, тому по преимуществу, кого тревожат тайны неба.

…по традиции русских мыслителей скомпоновал внушительную нравственную философию, оправдывая "иррациональное рацио"; не будем спорить о целесообразности подобных сочинений, потому как они сочиняются, пишутся и публикуются для определённой аудитории: очерченной со всей строгостью Идеала, Только приснопамятная история, легендарный анекдот становиться действительно таковым, только за счёт присутствия "в сюжете" женщины. Окажись на месте умной фракиянки - тупая военщина (интеллектуальный и нравственный облик "военщины", а не война, не менялся на протяжении тысячелетий. И в Элладе не все были Аяксами и Периклесами), философ удостоился бы искренне злорадного гогота. Омерзительной вариации смеха. "Правота" здесь вовсе не причём; упавший по собственной вине (что в некотором роде – тоже инициатива) – комичен. Если, конечно, не был травмирован, над "травмой" женщины смеяться не умеют. При "средней тяжести", уже – комичное подавляется со-чувственным, несущественно, что травма, скажем так, смехотворна. Существенно, что для женщины ищущий мудрости небес всё-таки – достойный некоторого со-чувствия, хотя, в нём не нуждается "позитивный человек", родившийся за тысячелетия до Огюста Конта, весь собранный из Идеи, для него никакой женственности и женского быть не может, "это исключено, потому что я об этом не подумал". Он и не подумает никогда. Коротко твоё дело, сенат, безносое.

Из витража кто-то повыбивал часть стёкол. Рисунок сохранился, схема сохранена, сохранилась Идея – сема, смысловой знак. Но ущерб виден невооружённым глазом – фрагментарный ущерб искажает впечатление. Это – восприятие "позитивного человека", даже если он с регулярностью приёма пищи по режиму дня декларирует "духовность". У позитивного человека всякий дух хорошо по той же причине, по которой сумма углов треугольника равна двум прямым. В этом трамвае нельзя ненароком на ногу наступить, что бы дважды два не завопило: Ай-яй-яй, дух умалён. Нумерология, гематрия, - всё и имён числительных, количественное. Конструктивизм для такого двуногого и говорящего дважды два идеальная архитектура, потому что он весь - конструктивен, ненавидящий люто praeclarus, которое всегда чувствуется, ощущается, и, за редким исключением, сверх-чувственное, что не означает = интеллигибельное. Эстетику позитивный человек убил сразу же вслед за женственностью.

Хорошо слово у о.Сергия Булгакова – "ософиение". Щас как ософиею вам!

Ъ!

Зарубите себе на шланге противогаза: две самые гнусные пошлости - вопросительная: "Если вы такие умные - почему такие бедные?"; и утверждающая "Материнская любовь суть сублимированная эротика" были сказаны мужчинами. (из шумелочьей кухни)

<…>

Возьмём единство как идеологическую концепцию, т.е. мы стремимся, допустим, к победе коммунизма. Не будем обсуждать с точки зрения новых воззрений на эту тему. Когда человек (мужчина) говорит, что он стремится к победе коммунизма, то предполагается, чтобы всё остальное под этот коммунизм как-то подлаживалось. Мыслитель, который придумал стремиться к такой победе, допустил ошибку. Он решил, что целое состоит из частей, но целое не состоит из частей, целое есть целое. Как только мы говорим, что целое состоит из частей, мы это целое разрушаем, у нас получается масса частностей, но никакого целого нет. (Дугин)

Глупость – не только то, что отвергает мужская логика. Гуманитарии привыкли полагать, что всё рассудочное – мужское, что суть верно при условии, что рассудочный человек – их же изобретение, он заводится в каждом государственном и частно-коммерческом учреждении, где доминирует гуманитарий. Это – искусственный пласт ноосферы, невозможный без одной из диаволовых (хе-хе!, закашлялся Пата) дщерей: антропологии. Европейская культура – гомогенная, одна из немногих исключений из естественного порядка генерации культур на "сырьевом" базисе человека, индивида, общества. Если закономерность "сначала Барт пишет "Структурализм как наука" а затем гуманитарии становятся сплошь и рядом "структуралистами" оказывается подорвана, или – ликвидирована, от "патерналистской" цивилизации не останется и камня на камне: современному человеку, среднему, очень среднему и не только гражданину и европейцу станет НЕ КЕМ БЫТЬ. Применительно модальности сатанизма: если бы в Россию не проникла в своё время "Сатанинская библия", если бы Варракс не сочинял еженедельно по две статьи во славу эгрегора, сатанистов мужского пола не было бы вовсе. Они все – из "чтениях о человекобоге и сатано-человечестве", все – из своей цивилизации. Если верить ранним текстам в архиве www.satanism.ru, то кроме единственной женщины – lilith_samael, всё, что косвенно и прямо произошло от Left hand Path – литература, текстуальное пространство, структура, таксономия, скомпонованная из мужского, и производного от мужского. Одним словом – метафизика, которая женщине "даётся" сразу, органически, естественным порядком, тот самый запечатлённый свиток, закупоренный сосуд с этикеткой "Тайна", который женщине вовсе не обязательно откупоривать; ибо Она – есть и есть значение этого Сосуда, иное, представляющееся мужчине bellua qua non ossia, homo non potest vivere.

Kогда феминизм потребовал для женщины привилегий больших, юридических прав, справедливых leges et justitia в отношении "женского", он регрессировал обратно в политический инструмент (приманка для электората); феминизм позволил женщине быть глупой, быть пошлой, быть – без-полым существом, с мышление, скомпонованным из уродливо-неуклюжей терминологии, экономической статистки и кодекса "чести" очень мелкой (мелочно-меркантильной) буржуазии, сохранив все таким кропотливым трудом завоёванные "высоты". Какова цивилизация, спроектированная и осуществлённая мужчиной, таковы и женщины, ассимилирующиеся с "естественной средой". Для них всякая среда – естественна, это женская метафизика, пусть даже кажущаяся бестолковой мужчине.

He бывает "женских" глупостей, бывает глупость – человеческая. Слишком человеческая, если не сказать сильней – "человечья"; это – имманентное, как онтологический Акт, как свойство, как само бытие. Я не слишком общительный человек, и среди знакомых мне есть мужчины и женщины, которые различными языковыми средствами выражали одну и ту же глупость: вторые просто не сразу её обнаруживают, переадресовывая её кому угодно, только не самому себе. Пата утверждает, что у мужчины всего больше шансов остаться "чистым" в "грязном деле", у нашего пола органика такова, что "грязь", "нечистоты" мы скапливаем извне. Плоть первична. Поэтому многим мужчинам чужда "естественная опрятность", если она не поддерживается кем-то другим; гуманитарии постоянно твердят о том, что культура подвергается ущербу извне, у всех гуманитариев один и тот же рефрен об экспансии нео-вандалов. И никто не замечает что нагноение – итог давней травмы, и язва – уже в самоё культуре, требуется не обычная профилактика, но сложная хирургическая операция. Гуманитарий-мужчина не способен на таковую, он будет отбиваться от санитаров с душераздирающими воплями: "Ах, отстаньте от моего гештальта, от моей России!".

A женщина? Пожалуй, только она владеет искусством "печальной улыбки" в ситуации, когда у мужчины физиономия принимает не-человеческую гримасу. Хотя… печатно "визжащий" препарируемым без анестезии поросём, Галковский столь же отвратителен, как и кривляющаяся в бликах софитов жена Петросяна (я не знаю, как её зовут, и, надеюсь, никогда не узнаю); они все произведены на различных конвейерах, сконструированы различными методами, но сущность и значение их одна. Это – зрелище. Достаточно привлекательное для определённой аудитории. Эта толпа не имеет "синхронического" пола, пола-как-ситуации, элементарные частицы массы при должной экспрессии концентрируются вокруг одного объекта, подобно тому, как раскалённый слиток вбирает в себя металлическую стружку, не растворяя её целиком. Аналогичный процесс происходит везде, где есть возможность "постановки"; и церковное таинство по буржуазной традиции становится если не фарсом, то – водевилем. На каждой исповеди есть место обманутому мужу. Обманутым жёнам, что само собой разумеется, тоже.

<…>
Если женщина это понимает, не раздумывая, в силу такого совершенства композиции ей не надо думать, то мужчине надо очень долго думать, чтобы сказать: «я человек правых убеждений» или «я человек левых убеждений». Мы можем сказать этому человеку следующее: правое будет по латыни dexter, а левое sinister. Слово dexter переводится как «прямой», и если он говорит, что «я человек правых убеждений», значит, он говорит просто: «Я человек прямой», и это очень хорошо с точки зрения мужской логики: прямота, правдивость, правый путь.(опять Головин)

Данный фрагмент меня особенно заинтересовал. Мне всегда была небезразлично точная дефиниция той самой "прямоты", которую нередко подменяют… дотошностью, привередливостью. Истина не нуждается в скрупулёзной шлифовке языковых средств, оттачивании Слов, как колюще-режущего оружия, и потому, может быть выражена самыми простыми словами: женщины – одна из немногочисленных категорий, с которыми нойзериане могут "дружить за…", а не "contra". Большинству, да что там – большинству, всем моим знакомым женщинам и подругам всегда было безразличны мои политические, антирелигиозные и контркультурные убеждения; оные "срабатывают" только в мужском, очень мужском сообществе, где каждый несогласный в первую же очередь рискует стать идеологическим, идейным врагом. Идейный, стало быть – осознавший своё стратегическое значение Враг гораздо опаснее "онтологического" врага, который не более, чем препятствие, объект, занимающий некоторое пространство. Но женщина никогда не станет идейным/идеологическим Врагом; даже если того пожелает. Потому что женщина на подсознательном уровне ощущает различие, для осознания которого мы, мужчины, тратим неимоверные интеллектуальные и духовные усилия; причём, совершенно обессмысливающиеся по мере того, как с различием становиться невозможным "смириться", различимое оказывает давление, как и извне, так и изнутри. Непреходящее иное заставляет обращать на себя внимание, исстрачивать на него время энергию, егозит под носом, заявляя: я – есть, есть, есмь, и ничего ты со мной не поделаешь, будь ты созидателем, творцом мира эмпирического, ибо не ты меня создал. Женское – никогда не вторгается в "иное", как и не чувствует ущерба от "иного": есть особая разновидность женщин, которые печалятся по поводу невозможности стать мужчиной, но это – сравнительно редкое исключение, да и оно, скорее всего – результат массированного давления извне, насильственной культивации мусического = мужского.

Меридиан идёт дальше через то, что Джон Донн называет «атлантический пупок». Я смотрел по карте, но, что он имел в виду под атлантическим пупком, не понял. (Головин)

А.Д. А ещё у Дугина очень интересные инициалы.

Великие культуры прошлого орошались кровью. Современная культура – желудочным соком.

В то время как плевки взбесившейся картечи
Скрежещут и свистят в пространстве голубом
И падают полки близ Короля, чьи речи
Полны презренья к тем, кто гибнет под огнем;

В то время как дано в дымящиеся груды
Безумью превратить сто тысяч тел людских,
-- О, мертвецы в траве, в день летний, среди чуда
Природы благостной, что сотворила их!..--

Бог то смеется в окружении узорных
Покровов алтарей, где золото блестит,
То под баюканье осанны сладко спит

И просыпается, когда в одеждах черных
Приходят матери в смятенье и тоске
Вручить ему медяк, завязанный в платке.

Поэзия "эпохи декаданса" создала множество негативно-энергетических образов, символов Зла в женственных ипостасях. Для декадента "женственность" была той же самой зоной напряжения, куда можно спрыснуть накопившуюся желчь. Яд скептиса, цинизма, отвращения – того, что может скапливаться в любом человеке, но не каждый может выразить его столь жёсткими, колющими словами, как это делал Рембо. Пока был молод, сохранял отчаянную гордость НЕ повторяющего сладострастные дифирамбы символистов. Но модернист, как и каждый мужчина (символист-женщина, "символистка", как-то не звучит, да и вообще таковых не бывает – были и есть женщины, писавшие "символистские" стихи) не знает никакого "общего", для него частное переживание, субъективный опыт суть – эмпирический мир, подчиняемый лишь его повелению.
У Рембо, помимо сильнодействующих ядов, было ещё и со-чувствие, со-чувствование "иному", женщине, несмотря на то, что сочувствие поэтическое всегда лгало, потому что в поэзии сочувствие возможно лишь к созерцающему, не агенту, но лишь свидетелю Зла. "Искательницы вшей" не случайно завершаются строками:
И, ласкам подчинись, согласно их веленью,
Горит и меркнет в нем желанье зарыдать.
- потребовалось "перевести стрелки" сочувствия с объекта "женского" на более отвлечённое "дитя", так потребовал жанр, стиль, синтаксис, этого требовал субъективный опыт самого поэта. Эта редукция к общему от частного (пол в ребёнке ещё не проявлен как трансцендентное, по Розанову - prolegomena метафизики), разумеется, лучше, чем исследование частного и сообщение ему – негативного характера. Оценка Рембо всего женского, самой женственности, с характерной для неё эфемерностью, двойственностью, качественно отлична от большинства символистских инвектив: символисты, преимущественно, были искренни-для-иного, оставляя за собой право осуждать разочаровавшего их пола. Искренность Рембо – исключительно в самом поэте, и для него же. Подумалось тут…

Мужчина молодой, чей взор блестит, а тело
Двадцатилетнее пленяло б наготой
Или которого представить можно смело
В одежде мага под персидскою луной,

Порывистый, неукротимый, непорочный
И гордый первою причастностью своей,
Подобный морю молодому, вздохам ночи
На древнем ложе из брильянтовых камней,

Мужчина молодой грязь видит и увечье,
Уродство мира, содрогаясь, узнает,
И в сердце раненный навеки, только встречи
Теперь с сестрою милосердия он ждет.

Но женщина, тебе, о, груда плоти жаркой,
Не быть сестрою милосердия вовек,
Хоть пальцы легки у тебя, и губы ярки,
И пылок черный взор, и грудь бела, как снег.

Непробужденная, с огромными зрачками!
Наш каждый поцелуй таит вопрос немой,
И убаюкивать тебя должны мы сами,
И это ты к нам льнешь, окутанная тьмой.

Всю ненависть свою, и слабость, и томленье,
И все, что вытерпела в прошлом, вновь и вновь
Ты возвращаешь нам, без гнева и сомненья,
Как ежемесячно свою теряя кровь.

Мужчина устрашен, поняв, что ты -- обуза.
Одно мгновение тебя он нес, и вот,
Как наваждение, его теряет Муза
И пламя высшей Справедливости зовет.

Все время жаждущий простора и покоя,
Сполна познав неумолимость двух Сестер,
Он обращает вдруг со стоном и тоскою
К природе благостной измученный свой взор.

Но мрак алхимии, но святость познаванья
Ему внушают отвращенье неспроста:
Он тяжко ранен был, вокруг него молчанье,
И одиночество не разомкнет уста.

Пусть верил он в мечту, пусть долгой шел дорогой
Сквозь ночи Истины, но настает пора,
Когда взывает он к таинственной и строгой,
К тебе, о смерть, о милосердия сестра!


Тезис года: перестать произносить и писать словосочетание "разумный человек".

Не успевши досмотреть полнометражную версию евразийского сна, как был заштопан наглухо упрёками: да, знаю, мне иногда удаётся испортить праздник. Когда его нет. Когда его имитируют и симулируют. Помпезность искренности живожурналистов – в раскидистой, через дефисы в словах, так оно и звучит, такова её тональность, и себестоимость её, искренности: по-здра-вля-Ю! Невелика потеря, что "времени больше не будет!" – здесь терпенье в святотатстве и вера в нечестивость богоборцев, как и было скомпоновано в этом пасьянсе интер-галактических Таро.

Благодарю тех, кто желает счастья, успеха, любви – это не будет
Благодарю тех, кто желает смерти, паралича и деменции – этого не будет
Спасибо за то, что ликвидировали моего самого лютого и беспощадного врага – Время
А у меня на счету BeeLine деньги кончились.
С этой страницы, с этого зелёного карандаша, с этой отодранной фольги из пачки сигарет, с ворса на пледе, с крошащейся мёрзлой глины, с этой фальшью в оперном баритоне, с обглоданной косточки, с кровеносного сосуда поперёк глазного яблока, с самих яблок раздора и Единства, со всех химических элементов, ещё не обретших наименование своея, с каждых ключей – имя которым – ВЛАСТЬ, декодирую:

Новая ЭРА начнётся вчера, как сложится, так и НЕ заживём, иначе – заживут раны так, что случайно умер. Её эпитафии будут начертаны штрих-кодом; надгробий хватит на десяток среднепространных кладбищ, мастера – резчики по камню будут соревноваться – ещё бы хоронят такую фигуру, пришлую, да прошедшую Эпоху, раз нет её, стало быть – надо изобрести.

Заново.

Вы приоденьтесь по сезону – прогноз на завтра, которое было, где нас не было больше никогда:

Девяносто три часа шестнадцать минут, ветер диагональный слева направо, с восьмого декабря по тридцать второе апреля. Желаю построить Империю. Нойзер.

Post novum: Этот позор, что поперёк моей дороги и кое-кому помешает жить (запись ниже, которую "всем" можно не читать), позже снесу, всё-таки.

Ты сам по себе катастрофа. А во время катастроф кризисов не бывает

MAD

Двум геноцидам не бывать, а одного… вам и так хватит.

Пата.

В неисправимой испорченности моего детства повинны цветные карандаши, Роберт Плант и советская литература

Pata

Наш возраст – продукт гормональных желез в большей степени, чем разума.

MAD

Так это ты торговал моей Родиной!?? (Фрекен Бок – Карлсону)

Рейнеке

«Сочинил» себе нового персонажа Живых Журналов. Сродни Корто Малтезу из “Pif”’a; как глуп вопрос «зачем?», потому что каждая запись этого журнала свидетельствует о том, что я пишу не «зачем», а потому что «Так надо!», ибо – «Так НЕ было никогда». Я знаю, что Вам ни к чему, ни этот, ни иной журнал, будь он изолированной средой, или распахнутым настежь (открыл, зашёл и… ничего не прочёл); поэтому координаты Нового будут даны лишь по частным информационным каналам – по мэйл и ICQ.

…Ибо я не надеюсь вернуться…

K собственному прошлому. Письмо для сети слишком пространное, что кто-нибудь замечал. Поэтому иногда приходиться изображать это очень к р у п н о: этот Журнал исчерпал себя. Он будет удалён к Новому Году. Пата пообещал мне то же самое: ибо я не надеюсь опять… увидеть, как закатана в асфальт последняя минута. Со всею своею неверною славой. Очень крупно. Для живого, безбожно, безнадёжно живого. Оттого отвержен блаженный преподобный преобращённый лик, оттого отвергаю голос и глас, ожидаемый, как чуда, как щека пощёчину. И у вас есть время, не столь уж и продолжительное, ух как ретиво движущееся, что бы успеть мне всё сказать. Или промолчать. Ибо я не надеюсь вернуться…

( А теперь, собственно, пасквиль. )

( Пять-тридцать утра, сотрясаюсь в троллейбусе по Садовому кольцу, чувствуя, что сон потерян впопыхах, вместе со скомканными нитками в кармане куртки; забыты краеугольные булыжники «второй натуры», да и много у меня их, один только Пата чего стоит, суммарный итог пропитой чести, совести и памяти, как и прочего, по инвентарному перечню выданному. На кой сдалось добро? )

Satanic News Network уполномочены заявить:

Сатанист, сверши справедливую Месть
Вступи в сообщество Ru-SinFest!

Это не просто лучший корпус иллюстраций к современной буржуазной культуре. Это большее, чем претенциозное издание CONTRA DEI, ибо - Красным Схехом, мотивированным этими незамысловатыми рисунками подрываются основы самого Мироздания. Трижды обскурантистская анафема тем, кто не способен различить Знамений Времени, пульсирующих тектонических спазмов Эпохи, содержащихся в этих предельно ёмких семантически imago, Вам не постичь Истину, ради познания которой элитные части воинства Вермахта карабкались на Гималаи, советские археологи десантировались на Антарктиде при издевательски ничтожном спонсировании, Пата заучивал латынь, а Скалли променяла Малдера на тщедушных зелёных человечков. Истина - ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!




Приложение:
Все, кто был разъинвольтирован за последнюю неделю, может публично предъявить свои претензии, жалобы, кляузы и т.п. в этой записи. И тогда я cделаю с Вами
это

Ernst Junger. Die totale Mobilmachung.
In: Krieg und Krieger (hrsg. v. Ernst Junger). Berlin 1930.

Оригинал: http://seidr.woods.ru/

( Считайте это нашей декларацией )

Шумелочье Информ-бюро, при содействии SNN (Satanic News Network) уполномочены сообщить

Говорит и показывает bal_sameh:

"Сатанизм – учение, подразумевающее поклонение (либо как могут сказать сатанисты подражание, дружбу) Сатане..."

(Все три термина указанные автором НЕПРИЕМЛИМЫ для Сатаниста.

"...то есть силе, противостоящей иудео-христианскому богу..."

(силе в равной степени противостоящей всем монотеистическим богам авраамизма (Аллах, Яхве, Бог-Отец), а так же всем солярно-юпитерианским богам политеистических формаций (элементарные примеры Ра-Апоп, Асар-Сет, Зевс-Тифон, и т.д. во всех полноценных традициях)

"...И ни шага дальше сатанизм не делает"...

(высказывание целиком на совести автора. контр вопросы "шаг куда, зачем, и так уж не делает ли?"

"...Трагедия сатанизма в том, что он хоть и переходит на другую сторону, остается в тех же границах иудео-христиансткого дуализма..."

Трагедия видна только самому автору. Сатанизм может работать с дуализмом, политеизмом, атеизмом и т.д. Сатанистами утверждается самостоятельность и независимость
Тьмы\Сатаны от чего бы то нибыло ещё. Дуалистическая концепция может быть использована или нет, сатанист противостоит Демиургу под любым его именем - это, но не факт ПРОТИВОСТОЯНИЯ делает его сатанистом, но факт Служения\Близости\Единства с Тьмой\Сатаной.
Относительно границ: Сатанизм является самостоятельным философским течением, которое может проявлять себя в рамках тех или иных традиций или не проявлять.)

"...Разница между христианином и сатанистом только в том, что они по-разному относятся к патриархальному богу, тогда как сама вера
(невозможно ненавидеть то, существование чего ты не признаешь), остается без изменений... "

(1. В принципе ответ уже дан выше, ещё мне кажется что здесь автор сам демонструет привязанность к авраамизму - думаю атеисты из числа сатанистов ответят лучше;-)
2. Ни о какой вере в сатанизме да и вообще кстати в любом серьёзном оккульте речи быть не может. Адепт может знать, предполагать, не знать и т.д. НО НЕ ВЕРИТЬ)

"...В Телеме же Бог не имеет ничего общего с отцом-тираном, который навязывает человеку нелепые ограничения."

Вот какие слова адресуются во второй молитве дьякона в гностической мессе – молитве к Богу.
Бог тайный и пресвятой, источник жизни, источник любви, источник свободы, пребудь в нас постоянно и мощно,
сила энергии, огонь движения; позволь нам трудиться с тобою усердно, чтобы соприсутствовать в премногой радости твоей..."

(верно, и ответ здесь прост - так как на мой взгляд под этим богом подразумевается именно Сатана ;-))

"...Один из самых известных сатанистов России Варракс в своей работе «теология сатанизма» пишет следующие строки:"

Сатанизм, являясь мировоззрением, имеет специфическое отношение к отдельным аспектам действительности. Во многих случаях позиция сатанистов совпадает с общей позицией разумных людей, скажем, в социумном приложении это относится к эвтаназии, контролю рождаемости, общественной морали etc.
Но есть, разумеется, и отличия – иначе сатанизм не был бы отдельным мировоззрением. Одним из таких вопросов является отношение к Богу. Далее в тексте идет размышления о враждебности сатаниста к богу, при этом сам концепт бога остается в узких иудео-христианских границах..."
(думаю здесь лучше ответит сам Варракс, которого расположили в "узких иудео-христианских границах"

"...Думаю, что после процитированных строк Кроули, вопрос становится очевиден..."

(ответ Кроули на поставленный вопрос становится очевиден после прочтения либер Самех, гимнов к Сатане и Люциферу, либер Адонай (65), в котором ясно написанно
кто именно Господь Кроули, и т.д.)

"...Впрочем, здесь необходимо внести некоторое уточнение."

Кроули в принципе не признает существование разделения добра и зла, света и тьмы, исходя из высших аспектов бытия. (ве-е-есьма сомнительное утверждение. но это видимо проистекает из слов Кроули приведённых ниже, поэтому см. далее)

"... Это не значит, что существует оправдание всякого рода подлым или постыдным импульсам,ибо вселенная построена так, что всякий кто травит свою систему обитания, обречен сам же пострадать от этого.
Но глупо утверждать, что понос после поедания несвежей пищи является результатом «божьей кары». ...."

(надеюсь, автор здесь просто не согласовал мысль, и не "подлые или постыдные импульсы" и не относятся им к категории зло/тьма, указанным в этом же предложении, а "травление среды" не относится к Сатанизму, иначе статью обсуждать далее вообще бессмысленно.

"...Существуют очевидные закономерности, но эти закономерности причин и следствий актуальны только на материальном плане, и только ограниченный глупец может переносить те же представления на план сверхличностный..."

(безусловно, это так. вот только не хочет ли автор этим сказать что Сатанизм есть своего рода...гм...несварением желудка ;-))) или что быть Сатанистом значит следовать результатам неких проблем на материальном плане? Это кшмр!)

(далее цитата Кроули)
"Все, что здесь есть, черпает свою форму из его собственного разума; и ясность восприятия предметов данного плана прямо пропорциональна личной чистоте ясновидящего.
На высших планах все грубые различия форм постепенно исчезают. Например, Астральный Образ "Исиды" совершенно не похож на Образ "Кали". Первая - это Материнство и Мудрость, вторая - Убийство и Безумие; она опьянена кровью, отуманена страстью и безжалостна. Единственная связь между ними - символ Женщины.
Но тот, кто достигает Самадхи, устремившись к Кали, обретает такое же Просветление, как и при устремлении к Исиде, ибо в обоих случаях он достигает отождествления с Идеей Женщины, не связанной с теми особенностями, которые приписывались данной Идее на берегах Нила или Ганга.
Вот почему на низших ступенях посвящения бушуют догматические споры, вдохновляемые разнообразием астрального опыта; вот почему св.Иоанн Богослов отличает Блудницу БАБАЛОН от Жены, Облаченной в Солнце, и Агнца закланного от Зверя 666, чья смертельная рана исцелена. Он не понимает, что Сатана, Древний Змий, пресмыкающийся в Преисподней, в озере Огненном, горящем Серою - это Солнце-Отец, вибрация Жизни, Князь Бесконечного Пространства, пылающий своей Пожирающей Энергией; и Он же - тот престольный Свет, Духом коего залит весь Город из Драгоценных Камней. (Кроули, заметки «Об астральном плане»)"

(вот. добрались собственно говоря до единственно стоящего момента в статье. ;-) Скажу кратко, здесь Великий Зверь очень тонко стебанулся:

1. VVVVV был совершенно прав - медитируй на Исиду или на Кали - самадхи наступит, так как самадхи всего лишь физико-психологическое состояние,
разновидность медитативного опыта, который завершается на поздних стадиях переживанием экстазов связанных с постижением Ничто, Небытия и т.д. Это универсальная ступень,
которая является общей и для адептов следующих ППР и ПЛР.
Так же как и просветление - термин, который вполне можно использовать как для Правых так и для Левых.

2. Ну, а дальше, не влезая в догматические споры, скажу - всё очень просто. Великий Зверь может быть и видел некие общие принципы лежащие за всеми этими Силами - не знаю.
Но вот его ВЫБОР говорит сам за себя - он называл себя не закланным агнцем, а Зверем 666.
Это всё и решает.)
за сим раскланиваюсь, 718.
93 93\93

Комментарий эксперта: в общем, тут всё настолько верно и системно сказано, что не нуждается в экстраполяции.
ВСЕМ ИНВОЛЬТИРОВАТЬСЯ!

Dабы не допустить излишних жертв в среде "нейро-клеток": Нарочно сменил дизайн дизайн журнала, и не только "Резервации нойзериан", потому как предыдущая зелень весьма удручающе влияла на наше цветовое обоняние, сродни тому, как нерегулярно сменяемый пейзаж/натюрморт/портрет/карикатура на рабочем столе, попросту - on desktop, оказывает негативное влияние на восприятие и эмоциональность пользователя. И потому - вот вам сиюминутное упадничество духом и плотью, не в известном смысле, как инволюция с кататоническим синдромом и импотенция, но - в смысле сугубо культурологическом, в перспективе гуманитарных дисциплин и прочея. Да, кстати, Денис, извиняюсь, что комментарий, указывающий на последнюю запись оказывается, таким образом, не актуален и даже коннотативен.

Да, считаю нужным напомнить публике (потому запись открытая), которая шляется и бедокурит где-то снаружи, что журнал представляет собой резервацию, образованную в силу естественных причин, и потому, требования допуска без надлежайших оснований (по случаю спама в почтовых ящиках) не будут рассматриваться и впредь. Идите нахуй, анонимы-истеройды, блять. Заебали неиллюзорно.

Продление. О Пламени Гераклитовом и слове товарища Маузера. Сетевая викторина

Уважаемый нойзерианец! Позвольте пожать Вашу руку! Побольше бы от Вас таких проблемных (в
хорошем смысле слова) постов.

Добрего всея. Я бы и выпить с Вами не отказался, но мне категорически противопоказан (Пата называет это контр-презентацией) алкоголь. Так что займёмся, собственно, делом.

Насколько я понимаю, Вы рассматриваете не весь язык, а лишь определенные его аспекты.

Именно так. Более того, к рассматриваемому аспекту я присоединяю совершенно посторонние элементы иных гуманитарных дисциплин. Зачем – станет ясным чуть позже.

Критерии нормы, качества и стиля неприменимы к процессам мышления и феномену языкового сознания. Вы берете синтактику и прагматику, обходя семантику за утратой "трансцендентного объекта на онтологическом уровне".

Семантика не обойдена. Это, как раз, тот нюанс текста, от которого невозможно отказаться – можно лишь его скрыть. Автоматическое письмо Бретона было тем же самым «камуфляжем», обнаружение в котором семантического кода, пусть даже на не поддающемся проверке и аргументации ассоциативном уровне, было элементом самого развития дискурса сюрреалистов, так и не избавившихся от семантической структуры, общей для языка литературного, и целостного в соотношении с культурой.

Далее Вы еще более сужаете область исследования, говоря не столько о языке, сколько о статичной модели, об инвентаре, то есть о научной абстракции, используемой для удобства лингвистов. Но не является ли подобное ограничение искусственным в контексте диагностируемых Вами проблем? Вы цитируете Хайдеггера: "Язык - хранилище\вместилище бытия". Я бы привел другой вариант: "Язык - ДОМ бытия".

Отсель грозить мы будем косноязычникам. Я уже неоднократно писал, но не в этом журнале, что для современного потребителя языка, как инвентаря, вспомогательных средств репрезентации бытия подлинного не существует. За неимением самого бытия. Потребитель обладает, владеет и отчасти способен к регуляции социо-экзистенциального пласта, который, несмотря на все возможные оговорки и неловкие аргументы, не нуждается в языке. Знаковая система и семиотика потребителя – это вне, или, вернее будем применять слово – без-языковая структура. «Цвет свежего снега» для потребителя не поэтическая и не-языковая конструкция – прежде чем употребить в речи эту фразу, потребитель подумает, что «этот цвет моден в текущем сезоне», причём – «не произнеся», не вспомнив о существовании этих слов. Образ и представление о цвете будет присоединено к мгновенно и, в потенциальности – навсегда запоминаемых фотографий из глянцевых журналов.

Рассмотрим и менее отвлечённый пример. Словосочетанию «Фабрика звёзд» может быть сообщён самый разнообразный семантический код, но от того ассоциативная логика потребительства побуждает массы в экспрессивной форме выражать свои эмоции в перспективе восприятия этого феномена масскульта, причём, как неоднократно уже было доказано социологическими опросами, оставаясь неспособными истолковать происхождение своих собственных чувств, отделываясь одной сколь же многозначительной, столь же и бессодержательной фразой – «Нравиться – потому что потому». Обратите внимание, что ни малейшего удовольствия от произношения, написания и – тем более, рефлексии, это, назовём её – «аудиторией», не испытывает. Структура языка слишком сложна, сложна по содержанию система знаков, координация и субординация которых и является инструментарием, средством, но не автономной целью. Исследование этих строго функциональных механизмов и входит в компетентность лингвистов: именно поэтому я никогда не спешу с написанием собственного текста этой тематики. Вне зависимости от того, насколько актуальна развёртываемая в тексте проблематика.

Теперь – о хайдеггерианском доме. Вы пишете:

Вне языка не существует той реальности, которую мы зовем объективной, не существует мышления, культуры, цивилизации. Таким образом, язык выступает первоосновой разумного существования, определяющей ни больше ни меньше всю ноосферу. Тот же Соссюр, признавая наличие некоего практического инвентаря, говорил о надындивидуальности языка в целом.

Объективная реальность – может вообще исключить субъект человека, человеческого и человечества; понимаю, что для гуманитария чрезвычайно важен т.н. антропоцентризм, что является искусственным изобретением не в меньшей степени, чем сама система означений и восприятия субъекта как означаемого. Тем не менее, с каждым годом ХХ века, не говоря уже о следующем столетии, мы можем убеждать в одном: обещанное «Царство количеств» и «Восстание масс» превратило homo sapiens faber, существо горделивое и надменное, даже не в бездушный механизм, по проводу чего ворчал Шпенглер; произошла тотальная редукция к естественному состоянию, которое представляет собой, разумеется, не гоббсовскую «войну всех против всех»; гиперболическая экономия, доминирование экономии, финансов, товара во всех сферах ноосферы (как распространённого повсеместно), требуется лишь в силу необходимости организации, упорядоченности и регулировки – МАСС.

Количеств. Рене Генон в своей замечательной книге «Царство количеств и знамение времени» продлевает рефлексию Шпенглера в последних главах «Заката Европы», а именно, в главе «Деньги и машина». Иерархия ценностей, подорванная релятивизмом и позже – опрокинутая, разложенная на элементарные частицы философией постмодерна (в дальнейшем – ПОМО), подразумевала, что вес, число и численность, количество, величина, алгебраические функции будут синтезированы с силой, продуктивностью, энергией. Так оно и произошло. Мир, лишённый почти полностью качественных категорий, был вынужден на компромисс с количеством, предоставив ему регуляцию сил и энергий. Финансовая динамика определят темп, интенсивность и экстенсивный рост производства, политическая же регуляция соподчинена этим двум объектам, в автономии лишённым всякой возможности существовать. В условиях современной цивилизации аппарат регуляции интегрирован в целостную структуру настолько, что удаление, замена, даже ликвидация какой-либо важной детали (как правило – человеческого ресурса), ничем не грозит для функциональности всей структуры в целом. И здесь мы вновь возвратимся к языку.

ПОМО не был бы доминирующим "творческим" методом в современной культуре, если бы функциональность и экономия не были бы основополагающим, базисным, императивным свойством, как сказал бы Освальд Ш. – «физиономией» цивилизации. Масса, количество, присваивает себе язык как функциональный объект, в силу того, что «над-индивидуальнае» свойства и характер объекта понимаемы массой не в качественной, но в количественной перспективе – перспективе пространства, но не вертикали автономной ценности, каковая может быть не только иноматериальной и не поддающейся прагматической оценке, но и прямо противопоставлять им.

Следовательно, язык не может быть вне-человеческим, и никакое внешнее влияние цивилизации не способно подчинить его потребительскому произволу. Развитие феномена вообще определяется имманентными факторами, заложенными в нем изначально. В свете этого положения картина становится куда более страшной. Ведь для того, чтобы искусственно "закупорить" язык, свести в некую новую систему множество семантических кодов, необходима высокая степень сознательности, инстинктивное сознание возможностей и особенностей языка.

Некую новую систему означающих создать уже невозможно, даже в потенциальности. Футуристы в лучшие годы были созидателями, зодчими подобного рода «архитектоники», и что же – ничтожно малое число их гениальных изобретений, сродни хлебниковскому «авиатор», были интегрированы в традиционную, повсеместно распространённую систему означений. Имманентный фактор в данной ситуации лишь один – язык масс настолько разнообразен и полиморфен, о чём свидетельствует и современный молодёжный сленг, вульгарное арго, неологизмы сетевого дискурса, что единичная, количественно подавляемая инновация не будет даже замечена, не говоря уже о том, что – отвергнута.

Вот оно – аргументация количественного преобладания, торжества количеств, и – поражения качественного, как имманентного индивидуальному. Можно сколько угодно выдавать желаемое за действительное, гипотическое за аксиоматическое, но от того не станет менее жёсткой дисциплина в детерминированной, изолированной резервации языка, в классической, строгой, но изящной и совершенной эстетически форме. Всё таки, повторюсь, язык оказался изолирован с того самого момента, когда массы овладели способностью речевой импровизации, отгородив – благо что немногочисленных, поборников традиционализма в языке. Что суть язык традиции? В сущности, это не-человеческий язык, как ни парадоксально это звучит; это язык культурного субъекта, уникального в своей неповторимости и разнообразного в воспроизведении и истолковании. Я уже неоднократно сталкивался в сети с примерами симптоматического искажения семантики определённых понятий – именно тем и мотивируемого, что к языковым средствам культуры масса современная, совокупность элементарных частиц социума, и в дискретности, и в синтезе не обладающая личностью, но – характером/физиономиею (опять О.Ш.) – остаётся невосприимчива несмотря на все прилагаемые усилия.

В чём причины? Посмотрим далее:

Вы уверены, что человек-масса на такое способен? Другое дело - кризис мышления, кризис миропонимания, "отпечатавшийся" в языке, который не может превосходить человеческого духа. Вы говорите о том, что язык находится в отрыве от культуры, и потому бессилен. Но это не может быть отделением "в одностороннем порядке" (прошу прощения за выраженьице из лексикона СМД). А можете Вы себе представить культуру вне языка? Да ее же в таком случае попросту не существует!

Человек-индивид (а не индивидуум) вообще ни на что не способен; я и не предлагаю подобную постановку вопроса. Язык находиться не в разделении с культурой, но в различие с ней: с культурой, которая слита с цивилизацией подобно двум каплям воды. А к цивилизации в самом деле (бип-бип!), применим тот самый эпитет – «односторонний порядок». Упорядоченное экстенсивное, пространственное развитие, совершенствование методологии экспансии и интеграции, в результате чего язык литературный (а о каком же ещё мы можем говорить?) оказывается или – ликвидирован как неэффективное средство репрезентации, или – изолирован в предельно замкнутой культурной среде. «Культура вне языка», можете мне не поверить, вполне возможна. Мы ещё не знаем, вероятно ли появление иных средств репрезентации, чем известные нам языковые системы.

Изобразительные искусства долгое время не нуждались в репрезентации иными вербальными средствами, чем акварелью, маслом, темперой, акрилом. Искусствоведенье, по большему счёту – это современная гуманитарная дисциплина, координирующая знание, эпистему культурных кодов, вмещаемых живописью и графикой, но и только. Некогда я тоже считал, что отдельные виды искусств воссоединяемы императивно в общем пространстве культуры, но позже убедился, что именно в различии и дифференциации они способны высвобождаться, эмансипироваться от репрезентативных средств иных, чем освоены ими в актуальности. Разумеется, это утопический проект. Но, вспомните многочисленные антиутопии ХХ века. Столь далекие от эсхатологического понимания мира вещного: обитатели этих негостеприимных метрополий нарочито (!), естественно немногословны и косноязычны в известном смысле. Для них язык уже завершён как универсум функционального сообщения. Маршал Макъюэн, бесноватый пророк из Торонто, эту идею выразил в книге «Сообщение есть цель», возведя значение транзитивности в десятикратную степень.
И был прав. Культура уже не способна удерживаться даже в «казематах» гуманитарных кафедр, лабораторий, кабинетов учёных, литературных клубов и салонов: она держится за язык, будто утопающий за соломинку, как если бы Слово продолжало быть тем самым таранным орудием, ударяющим во врата разума, уж извините за патетику; не язык предал Культуру, но – цивилизация, изобретающая всё более совершенные средства передачи информации, которые, увы и ах, не находят языку надлежащего места на высокой иерархической ступени.

Далее Вы объясняете изменение статуса и роли языка увеличением объема информации и невозможностью индивида поспеть за ее "вне-структурной динамикой" и совершенством электронных носителей. Однако, уверены ли Вы в том, что для обывателя жизненно необходимо угнаться за новыми достижениями науки и техники, новыми интерпретациями литературных произведений, новыми течениями в философии и искусстве, пересмотром тех или иных религиозных догматов?.. Если не ошибаюсь, еще Карл Поппер сетовал на своих студентов, на падение у них тяги к рациональному познанию и способности критически осмысливать поступающие знания. Для большинства людей физика ограничивается Ньютоном, астрономия - Коперником, философия - Марксом. И так было всегда. В тех же СМД по десять раз на дню обсуждается "возросший объем информации", да только 90% зрителей этого роста не наблюдает, пребывая в суеверном страхе перед неведомым процессом.

Страх сей – не суеверен. Это и не стах - скорее - равнодушие, безразличие, а ещё - брезгливость (о чём в предыдущем тексте было сказано). Бодрийяром в ряде сочинений эта истина представлена наиболее целостно и исчерпывающе: масса в своём имманентном единстве едва ли способна воспринять этот интенсивный ток информации, е говоря уже о том, что бы отслеживать эпизодические, в соотношении с временными категориями – фрагменты. Приведу такой пример, из частного опыта. Я понятия не имел, что такое «Анна Политковская», до тех пор, пока не увидел одну единственную запись во фрэндленте. Если бы этой записи не было, оставался бы совершенно индифферентен тенденции «общественного внимания». Не интересно. Не целесообразно. Тем не менее, оказалось, что очень многие сетевые пользователи считают своим долгом непременно высказать касательно «политического убийства» некой известной журналистки, как если бы они тем самым были заинтересованы в жизни и смерти А.П.

У меня же несколько иное мнение на этот счёт: этим людям попросту не о чем больше писать. Рефлексия в перспективе сиюминутного события, эпизодической ситуации является распространённым методом творчества в сети. Моё мнение о тех, или иных персонажах массмедиа никто не спрашивает, и не только потому, что априорно уверены в моём дежурном ответе «Я вообще о них не думаю!»; не спрашивается с меня потому что я в поисках слов шарить по карманам не привык, и предпочитаю две три фразы самого экспрессивного характера («уклончивый ответ» из общеизвестного анекдота), когда меня донимают каким-нибудь вопросом. Аналогично воспринимает вопрос, но уже – более сложный и конструктивный – обыватель, который способен выхватить из стремнины эсэмдэшной галиматьи лишь правильно (актуально) поданный, таки на блюдечке поднесённый, фрагмент информационного пространства. Обыватель сначала «развизжится» на всю ближайшую окрестность, вспомните, сколько шороху навели убийства журналиста Холодова и «предпринимателя» Влада Листьева. Все обывательские мелкобуржуазные газетёнки сыпали отборной бранью пополам с заупокойными причитаниями – «Ох, ах, это смерть демократии, мы этого не переживём, мы этого не забудем и не простим!».

Но хозяин хитёр и дальновиден – Власть знает, чем заткнуть, и, при случае – зашить рот особо голосистым правдолюбцам. Подать новый невиданный-неслыханный скандал, новую партию грязного бельишка, объедки с политической «кухни» какую-нибудь особо аппетитно воняющую дрянь из мусорного бака у кремлёвских «Палатей». Обыватель, на самом деле, не страшиться и не опасается ничего, до тех пор, пока не чует, на персептивном, интуитивном уровне, что углубился в зону повышенной опасности, каковой никогда уже не станет Слово. Как уже говорилось, слово утратило потенции Власти, каковыми некогда обладало, и, только в том случае, если слово подкреплено репрессивным средством контроля и подавления, кстати, неплохо было бы зачитывать законы в государственных учреждениях при содействии ОМОНитов с дубинками, быть может, мотивировало бы соблюдение оных чиновниками.

В своем посте Вы упоминаете Ортега-и-Гассета. Помните, в "Восстании масс" есть такая глава под названием "Варварство специализации". Вот это как раз по этой теме! Еще в физике есть метод - разделить криволинейный график на множество прямолинейных участков и изучать, скажем, перемещение тела в пространстве на каждом из этих участков. Вот точно также запутанный процесс разветвления семантических кодов поделен между узкими специалистами в конкретных областях, достаточно, повторюсь, узких для того, чтобы держать в узде рост информации.

Накопление информации и нео-варварство профессиональной специфики вовсе ни причём. Я писал об отношению к языку определённой социальной категории, самой многочисленной и сложносоставной, полиморфной и беспрестанно обогащающейся за счёт усложняющейся с каждым десятилетием дифференциации по множествам свойств и характеристик. Это – буржуазия. К ней может быть причислен и представитель мидл-класса, и олигарх, и пролетарий. В этом, к слову, очень показательны поздние статьи Николая Бердяева: пролетарий может быть не менее буржуазен, чем капиталист-фабрикант. Не буду лишний раз перечислять различия и идентификационные свойства буржуазии, за исключением одного, касающегося нашей темы: Для буржуа язык и культура представляют собой понятия отвлечённые и весьма сомнительные, в том отношении, что вычислить их «себестоимость», ценность в валютном (обратите внимание на этимологию слова «валюта» - ходовое, преходящее) эквиваленте оказывается невозможно. Подсчитать ценность языка, выгоды его владения – нет, это выше возможностей буржуазии. И тогда заводиться перманентно расширяемый штат специалистов самого разнообразного профиля, узость которого определяется СПРОСОМ. Весь этот штат именуем буржуазией ласково: ПАРАЗИТЫ. Прилично оплачиваемый специалист работает «экспертом» не меньше, чем на федеральном канале. Специалист узок – идёт работать в государственный архив.

А уж дилетант, будь он стократ эрудитом и талантом – ничтожен по сравнению с дипломированным специалистом, у которого, хе-хе, лишь две извилины реагируют интенциями, все остальные – ответственны за сохранение информации. Архив ходячий. А это уже вне области предельно означенной – социальным индексом, помещённой в регистр под грифом «Это – то, и ничто иное»; я воспроизвёл собственное, не претендующее ни на что, представление о процессе, происходящем с языком в условиях современной цивилизации. А по сути, повторил собственными словами сочинение упоминаемого уже Бодрийяра «К критике политической экономии языка» и, отчасти «Систему вещей».

А такие качества как функциональность, априорная необходимость и доступность скорее свойственны "кухонно-площадному" изводу языка, бытовому повседневному общению. Но и здесь мы не встречаем ничего нового. Я не верю в прекрасную золотую пору, когда масса изъяснялась культурнее и выразительнее, чем сейчас.

Масса не изъясняется. Масса, в современной своей ипостаси – это сырьё, топливо, ресурс для механической и метафизической Силы. Изначально, в до-буржуазную эпоху, инициация и инспирация могла быть произведена языковыми средствами. Провинциальный священник, какой-нибудь францисканец, лишь слегка приподнятый по уровню образования относительно безграмотного крестьянина, произносил с амвона речь, которая для человека раннего средневековья действительно была словом божьим. Идея божественного откровения и инспирации провиденциальных сил укоренялась именно при помощи языка; редким хронистам удавалось зафиксировать подвиг духа, слишком мало число подлинных аскетов достигли той степени «одухотворения», что бы отказаться от языка.

В славянском православии, традиционном, силён дух языческого наследия: редкое Житие не обходиться без «заговора», чудотворчества словом, «и войде он, и сотворити молитву». Православие всегда молиться «громко», «хором», «единогласно», пусть даже если голос едва различим: то есть буквально, язычески-непосредственно понятое «Бе к Богу», Слово Божье, каноническое Слово, ущербный перевод греческого многозначного «Логос», как «слово».

Цивилизация все эти аспекты подавляет, сродни тому, как социальное пространство метрополии претерпевает сезонную энтропию, о которой я уже писал: по мере секуляризации церкви цивилизация интеллектуальной потенцией масс и репрессивным механизмом Власти совершает то, что может и должна сделать – семантические, и – шире, культурные коды христианства от авраамова агнца до Нового Завета под редакцией св. Иеронима рационализировать на имманентном уровне. Итоги – церковь как аппарат социальной регуляции, христианство как манипулятивная идея, инквизиция как репрессивный механизм, патриарх всея Руси – генеральный секретарь ЦК.

Как не верили этому автор "Недоросля" и изобретатель города Глупова, и многие другие. Сама идея об утрате языком метафизической сущности довольно стара (но это не значит, что она - заблуждение!) и культивировалась еще романтиками (Гердер, Гельдерлин...). Вы не даром вспоминаете Флобера...

Да, живо предание, да вериться с трудом. Метафизика языка заключена в той самой изолированной среде, где её возможно оберегать от рационализации в самом гнусном значении этого слова.

Чем же ситуация нынешнего времени принципиально отличается от ситуации предыдущих эпох? У Соловьева в "Философских началах цельного знания" читаем: "... развитие есть такой ряд имманентных изменений органического существа, который идет от известного начала и направляется к известной определенной цели: таково развитие всякого организма; бесконечное же развитие есть просто бессмыслица, contradictio in adjecto". Этот постулат всецело применим к нашей проблеме. Развитие культуры, вмещаемой языком, и структура взаимосвязанных языковых систем одинаково иерархичны. Для развития культуры вершиной иерархии будет являться наивысшая цель, лежащая в области священного (необязательно в религиозном смысле).

Вот отсюда прошу подробностей. Методов, средств, благо что цели видны. Я, честно признаюсь, терпеть не могу Соловьёва с его выспренностями и патетикой, часто завершающиеся экстатическим восклицанием «Да будет так, и не иначе!»; изоляция состоялось. Цивилизация знает, за что борется, точнее – «ликвидирует» немногочисленные инородные субъекты, каким-то чудом удержавшиеся вне стереотипической социальной иерархии. Но это не важно, на самом деле. Что Вы понимаете под индексом «высшая цель»? Или, даже не так, «Высшее благо»? Этический Идеал? Соловьёв, по субъективно выраженному, но всё же – верном и безапелляционному суждению Розанова занимался тем, что доказывал – «чёрное достаточно черно, а белое – достаточно бЕло»; как и все ваятели-монументалисты, В.С. сотворил неподвижные, циклопические глыбы, что ни проект, то – эпохален, что ни статья – не иначе как «трепещи, низменный язычник-фетишист-буржуа!». Порой желаешь ответить: Вы хотя б серба с хорватом (араба и еврея, американца и всех остальных) – двоих помирите, а потом уже попробуйте за «вселенскую церковь» взяться. Не можете. Тогда пристрелите обоих, и забудьте о своих масштабных проектах.

Для языка - некая "высшая инстанция", существующая не только над индивидом, но и над всевозможными нормами и стилями. Распад культурных миров привел нас к двойной утрате: следствием первой является бесцельное блуждание в лабиринте "процветания и прогресса", следствием второй - "обезглавливание" языка, а вместе с ним - обезглавливание мышления, представлений о смысле бытия. Удалено высшее, инициатическое начало, в этом Вы абсолютно правы! В этом удручающем явлении берет корни то, что Вы называете фетишизмом. С точки зрения инициатической иерархии понимание Слова как вместилища божественных энергий вполне закономерно (здесь же можно вспомнить добрым словом "Оправдание каббалы" Борхеса). Фетишизм обретает закономерность с точки зрения "культурного политеизма" в царстве нивелированных традиций. Вот два, на мой взгляд, важнейших деструктивных фактора для языка в наше время. Что Вы мне на это скажете?

Скажу вот что. Вы пишете в сущности, верные и основательные тексты. Н они разрушаются одним внушительным «Но!», произносимым не мной, но всей капиталистической цивилизацией. Язык ничто не может противопоставить цивилизации, потому как их природа слишком различна. Симбиоз между этими «видами» исключён, но это – ещё не война, уже и не конфликт, это – пограничное состояние в котором невозможны целесообразность и целеполагание, невозможен и консенсус; это ВСЁ – информационный поток, в котором то возникает, синтезируется, то распадается код структуры целого. Мы все – твоя стремнина, Гераклит, сказал бы Борхес, и был, как всегда, прав: нет ничего, кроме неугасимого пламени, критической температуры которого хватит на то, что бы разрушить цивилизацию. Чего всем и желаю. А что до аксиологии – я давно уже убедился, что языка для сохранения оной в «святой» неприкосновенности совершенно недостаточно.

"B языке не существует ничего, кроме различия». Не фраза, но фрактальный кристалл, в котором каждый фрагмент структуры повторяет всю конструкцию в целом. Каждый фрагмент будет представлять собой различие: число комбинаций этих различий воистину бесконечно: до тех пор, пока вселенная расширяется, язык, как репрезентативное средство, будет снабжаться неисчислимым множеством новых инструментов для этой репрезентаций, воспроизведения на вербальном уровне. Но, редукция к современному языку, вне диахронии: если систему различий Соссюра стерилизовать от интерпретативного текста, от истолкований, окажется, что типов различия всего три, объединённых в тринитарную схему:
- норма
=>
- качество
=>
- стиль (именно в таком порядке, а не в обратном, когда качество будто бы определяется дерзостью нарушения норм)

И, как мне представляется, этого вполне достаточно. Нормы языка определяют, детерминируют в классическом значении слова – средства означения (невольная тавтология); качество – определяется как разнообразие и свойства означения, от поверхностных истолкований до исчерпывающей интерпретации; стиль определяет структуру языка в определённой лексической конструкции, когда в различие можно идентифицировать то, ли иное средство воспроизведения, принадлежащее той, или иной категории. Пример: «экстраполяция» практически всегда принадлежит научному «тетическому» стилю, «дополнение» - с теми же правами принадлежит к любому, универсальному. Избежать этой классифкации практически невозможно: она будет следовать за любым произнесённым и написанным вами словом, на какие бы ухищения вы ни сподобились бы: в т.ч. апелляция к трансцендентному объекту.

B языке не существует трансцендентного объекта на онтологическом уровне: лишь на вербальном. Та героическая эпоха языка, когда слово изречённое уподоблялось похищенному Прометеем огню, несло свет и тепло некой доступной каждому духовности - минула, как мы о том ни жалели бы. Проблема современного языка в том, что он действительно утратил инициацию, сообщаемую ему культурой. Внимание: важное суждение. Никакой "автономной" культуры языка не существует. Уже – не существует. Цивилизация норовит вытолкнуть его как не особо эффективное средство репрезентации той реальности, которую сочтёт необходимой признать потребитель. Современный язык - это симуляция некой "традиционной" системы означающих, различий, которая полиморфна в силу своей подчинённости к мгновенно изменяющейся реальности, воспроизводимой с большей убедительность С.М.Д., которым потребитель верит больше, чем собственному восприятию.

Современный язык не представляет собой сущности и формы, не потому, что лишён субстанционального предиката, как условия существования феномена, но потому, что в будучи изъятым из синхронической реальности, он сразу же становиться бессилен, как и любой изолированный от целостной, всеобъемлющей реальности-бытия, объект. Таковая же участь постигла бы человеческое мышление, извлечённое из реальности, отстранённое от неё, что было желаемым для некоторых экзистенциалистов, возомнивших, что человек-остранённый (без «т» в первом слоге) действительно существует, т.е. – поддаётся изучению в лабораторных условиях. Хайдеггерианское «язык – хранилище (по другим источникам – вместилище) бытия» из той же сценарной канвы: для того, что бы познать бытие, необходим язык. Вся пост-хайдеггерианская мысль придерживается этого утверждения, и совершенно очевидны причины такой стабильности иллюзий: гуманитарий, как никто иной, чувствует свою беспомощность, окажись он лишён языка во всех возможных формах. Вообще, само понятие «гуманитарий», в силу предыдущего суждения, отмирает: язык не бесчеловечен, он попросту вне-человечен, хотя и подчинён бытию человеческому. Нет, как-то претенциозно звучит и прочитывается: язык подчинён цивилизации. Вот этого различия мало кто заметил: цивилизации, но не – культуре.

Hекогда культура была совершенно индифферентна в соотношении цивилизации, как целостной структуре. Феномены культуры генерировались и распадались, оставляя след в цивилизации: эпоха пост-модерна началась с того, что возникла необходимость воссоединить эти семантические коды в качестве универсального дидактического материала, необходимого в условиях современной информационной цивилизации, где поток дискурса должен быть организован наиболее компактным образом. Иначе реципиент оказывается не в силах усваивать не-спрессованную, вне-структурную динамику информации – восприятие человека не поддаётся «модернизации» аналогично компьютерным технологиям, с каждым годом увеличивающим объёмы мгновенно воспроизводимой памяти и средств воспроизведения. Накопление информации обессловило возникновение новых синкретических культур, по аналогии с религиозным синкретизмом, политеизмом: гуманитарные и точные дисциплины утрачивают свою дискретность, и рождается новый язык, предикат которого – функциональность, априорная необходимость и – доступность.

Mногие вменяют в вину пост-модерну разрушительные и нигилистические тенденции в современной культуре. Но это суть следствие, но не причина; в синкретических культурах допущен «финализм», преследующий цель, обнаружающий её, но не различающий причин, а и не интересующийся - причинами. Современная литература начала регрессировать не потому, что литераторы все до единого прочли Лиотара: на сотню рекомендующихся постмодернистами всего один прочее, собственно, «Состояние пост-модерна», «Критику политэкономии языка» Бодрийяра, труды Леви-Стросса, и многих других, внёсших свой кирпичик в идеологический зиккурат, так и не ставший Вавилонской башней, пост-модерна. А причины регресса очевидны: уже не культура, но цивилизация диктует языку нормы, качества, стиль, определяющие герменевтический аспект языка, аспект понимания. Экстенсивное развитие т.н. массовой культуры, освоение новых рубежей, новой аудитории подразумевало общее «охамление» культурного пейзажа: поголовная грамотность нисколько не повлияла, сиречь, не усовершенствовала аппарат восприятия, мышления, этики.

Аппарат – единственно применимый эпитет к тому, что содержится в сознании современного человека: механика per se, функциональность uber alles, на что и указывают идеологи пост-модернизма; НЕТ никаких «потенциальных» и «актуальных» хранилищ, консервантов для культуры, в то время как язык принадлежит «восставшей массе» (Ортега-и-Гассет); язык НЕ отражает культуру, более того, он НЕ выражает её, но констатирует факт, подтверждает существование того, или иного феномена – напоминает о прошлом, указывает настоящее, предвосхищает будущее. Что и говорить, когда напоминание, указание и предвосхищение оказывается, чаще всего, то ли туберкулёзным хрипом в предсмертной агонии, то ли задорным визгом, как визжит молочный порось, когда его тащат под топор.

И пришёл смердящий буржуа, сумевший на некоторое время заглушить естественное амбре - искусственным, химикалиями категории парфюм, и потому решившего, что отныне он благоухает как парижский тюльпан. Он жадно, будто на высокогорье, втянул в лёгкие воздух современной метрополии и глумливо заголосил, с интонациями опереточного персонажа: Ах, этот пролетарьят! Они так зловонны! Ах, эти клошары! От них исходят испарения, будто слезоточивый газ! Буржуа с каких-то пор возомнил, что брезгливость суть проявление аристократизма. Это действительно так. С той разницей, что органическая деликатность и тактичность речи никогда бы не позволили аристократу, подлинному, наследственному аристократу говорить и писать о подробностях пищеварительного тракта, о естественных человеческих выделениях, о сексуальных перверсиях. А к последнему буржуа испытывает недвусмысленное любопытство со смесью fear and loathing, лишь прочтя «Жюстину» или «Историю глаза» буржуа с ханжеским кривлянием отбрасывает книгу прочь, словно жабу, источающую всеми порами кожи (от испуга) ядовитую слизь.

Этой особенностью определяется довольно-таки сложные взаимоотношения буржуа к языку – никакого «собственного», автономного языка для буржуазии не существует. Флобер в «Лексиконе прописных истин» язвительно высмеял претензии буржуазии на собственный диалект: как правило, язык буржуа – суть подражание стилю, норме и качеству. А так же – искажения подлинного значения слов. Например: «Меланхолия – Признак изысканной души и возвышенного ума» или «Музыка – заставляет думать о многих вещах. Смягчает нравы. Пример: Марсельеза» (N.B. Шумелкиста: последний афоризм вошёл в мой универсальный цитатник. Делает ли меня это буржуазным пользователем сети?).

Заметьте, что Флобер никогда не пользуется методом истолкований – он просто приводит «распространённое», иначе говоря - обывательское значение слова. В «методе означения» корень всех зол, ящик Пандоры современного языка: будучи не в состоянии изобрести собственного метода репрезентации бытия, более того, располагая весьма посредственным, тусклым, ущербным наличным бытием, что бы воспроизвести в тексте его выразительно и эстетично, буржуазия не нашла ничего лучше, как бессознательно пародировать и искажать язык, как – «систему универсальных означений».

Aристократия была подчистую ликвидирована в процессе революций, пролетариат самоустранился в результате организации новых экономических отношений, «третьего альтернативного класса», сформировавшегося исторически как социальная категория – не случилось, вопреки ожиданиям леваков-мыслителей шестидесятых прошлого века. А буржуазия, как класс, наиболее предрасположенный к ассимиляции и мимикрии, кочует по эпохам, будто способен войти в вечность: мне представляется, что так оно и будет. И это будет не симптом эсхатологического понимания объективных факторов, предикатов реальности: то будет естественный вывод на основе эмпирического опыта и исторических данных. В каждой буржуазной идеологии со времён Ж-Ж Руссо найдётся место категории, которая исчерпывает значение Идеи более всех прочих: стабильность.

Благословенно царствие незыблемое, тысячелетнее! Хилиазм в понимании буржуа: концентрированная, плотная субстанция, массы, социума, пребывающие в «подвижном покое», защищенное от внедрения посторонних субъектов, так и от внутренних рецидивов. Язык в этом – слабый помощник, потому что, как уже указывалось выше, «ударный коэффициент» языка низведён к отрицательным числам, вместо инициации Слово, Логос порождает в «сплоченной» массе негативные колебания – гогот, матерщину, свист, и уж совсем не поддающиеся осмыслению жесты. Язык не может проникнуть в «герметичный» пласт цивилизации, который закупорен в целях собственной безопасности. Этот пласт слишком велик, что бы предпринимать нецелесообразные попытки проникнуть в него: а у подлинного гуманитария рука не подымется замахнуться аж на всю цивилизацию, дабы шпицрутеном и кованным сапогом вгонять штыри и гвозди в спрессованные массы социума – для этого нужно быть, по крайней мере, диктатором масштабов Деоклетиана.

Буржуазия не способна хранить что-либо, кроме «предметов первой необходимости», которые, при любом удобном случае легко заменимы. Сетовать на то – всё равно, что уличить волков (ну, чуть помельче. Шакалов), что они, де, не обгладывают кости до конца, и потому мясо порой продолжает гнить, и отравлять гнилостными испарениями окружающую среду. От того, что некоторый «штат» дипломированных специалистов продолжает хранить преданность Духу, и – медленно «гибнуть», не в буквальном смысле, так в аллегорическом, ит.е. – ассимилируясь с безжалостной Массой – реставрации культуры не произойдёт. Язык не поможет.

Ему нечего воспроизвести там, где человек нуждается действительно – в действии, а не в оперировании знаковой системой. Когда социальная масса решается подавить, ликвидировать инородный субъект, будьте уверены – она это сделает вопреки постулированию языка, как самостоятельной ценности. Ведь для буржуа нет никаких классификаций и идентификаций, за исключением одной: «Я хочу!». Например: хочу писать без заглавных букв (лениво Shift зажать), и с невообразимым количеством скобок (кстати, начну репрессировать самого себя и всех остальных за смайлики).

Прочёл реплику: Третья парадигма: Язык как Сопротивление Новому Мировому Порядку, Власти Сатаны, Пришедшему Хаму, жирнозадому Буржуа с его ублюдочными ценностями; здесь все флексии и прононсы русского языка хороши, любой мат оправдан, anything goes!
Покоробило несколько. Очень любопытная постановка перечня: Власть Сатаны через запятую с приснопамятным Хамом и буржуа. Чем продиктовано такое сопоставление? Не иначе, как современной буржуазной культурой, которой не терпится избавиться от того наследия, над которым беззастенчиво издевался Флобер, заодно – привлечь на свою сторону провиденциальные Силы, попросту – присвоить трансцендентный объект, будто бы располагающий средствами инициации: язык как путь к богу. Так вот что я вам скажу, господа.

Духовность подлинная – как правило, молчалива. Она редко выражается в языке, в письме – особенно, в этом допустимо припомнить ересь имяславия, которое всё зиждилось на имени-универсуме, универсальном слове, суть – Логосе. Процитирую Лосева, Алексея:

Xотя книги Нового Завета представлены на греческом языке, однако понимать их следовало бы с учетом и древнееврейской традиции. И тогда обнаруживается, что и Новый Завет тоже полон мистики имени. В первую очередь вера в имя Божие - это заповедь. "А заповедь Его та, чтобы мы веровали во имя Сына Его Иисуса Христа" (I Ин. 3, 23; 5, 13). "Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден, потому что не уверовал во имя Единородного Сына Божия" (Ин. 3, 18). "А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими" (Ин. 1 12). Все искупительное странствие Иисуса Христа по земле является откровением имени Божьего: "Отче! прославь имя Твое. Тогда пришел с неба глас: и прославил, и еще прославлю" (Ин. 12, 28); "Я открыл имя Твое человекам, которых Ты дал Мне от мира" (Ин. 17, 6); "Отче Святый! соблюди их во имя Твое; тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы. Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твое" (Ин. 17, 11.12). Искупление людям придет только лишь через имя Божие. "И будет: всякий, кто призовет имя Господне, спасется" (Деян. 2, 21); "Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись" (Деян. 4, 12); "но омылись, но осветились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего" (I Кор. 6, 11). Именем Бога совершается таинство (Мф. 28, 19; Иак. 5, 14). Только имя Божие прощает долги и только оно одно достойно поклонения (Флп. 2, 10-11); все добрые дела, чудеса святости совершаются лишь во имя Бога (Кол. 3, 17; Деян. 3, 6; 4, 29-30 и т. д.) Деяния Апостолов вообще - книга о победоносном шествии имени Бога, после преславного восшествия на небо Иисуса Христа (4, 16-18. 29-30; 5, 28. 40. 41; 8, 12-16; 9, 13-16; 9, 21. 27. 28; 10. 43. 48; 14.10; 15, 17. 25-26; 16, 18; 19, 5.13-17; 21, 13; 22, 16; 26, 9). Само греческое выражение "именем" (e i - V o n o m a или enonomati) доказывает, что имя является определенным местопребыванием божественных энергий и что погружение в него и пребывание в нем всякого тварного бытия приводит к просветлению и спасению последнего.

Oпять мы встречаемся с финализмом. Бытие Духа соподчиняется Воспроизведению Имени, что само по себе напоминает фетишизм: на вербальном уровне, это ли не Идея буржуа, не способного без ропота молвить имя очередного симулякра масс-медиа, а то и, в силу природной пугливости – собственного начальства. Нет, им даже не понадобятся имена, послушаете, как произносится «Мер-це-дес!» или «Сам Иван-Ваныч сказал!». Таков и современный гуманитарий, который с почтительным трепетом всматривается в строки «Критики отвлечённых начал» Соловьёва, таки с минуты на минуту ожидая инвольтации к эгрегору Приснодевы. «- Ты что делаешь?»; «- Инвольтируюсь!».

Гимназист начала ХХ века мог ответить примерно тоже самое: «Я читал Лассаля!». Или «Я читал Вехи!». Чуть позже он, уже не гимназист, с тем же жаром будет говорить, что прочитан Псалтырь, Акафист, «весь» Флоренский и «чуть-чуть» Розанова (там, где он церковь не ругает последними словами). Да, словами. Каким методом прочтения, истолкования, интерпретации ни воспользовался бы буржуа, коль скоро от трансцендентного он устранён (во избежание ущерба обоим, у-ха-ха-ха!) в наиболее проникновенных, чарующих, пробуждающих мысль и душу строках Сведенборга, Къеркегора, Ницше он не ощутит ничего, кроме головной боли. Проверено. Радуйтесь, что Батай нынче всё ещё не по зубам полтребительству – а то бы сгрызли подчистую. И в зубах не поковырялись бы. Да.

Другое дело, что на фоне уровня миропонимания, заявленного в "Вехах", интеллигенция была по меньшей мере жалка. В этом ещё не было ничего страшного. Но русская интеллигенция в своём отношении к "Вехам" окончательно обозначила безусловно негативное отношение к СВОЕЙ интеллектуальной элите. Ещё можно было не принимать гениальных одиночек XIX века, но в начале ХХ был отринут только появившийся СОЦИАЛЬНЫЙ СЛОЙ, и речь пошла уже о социальной закономерности. Не в том дело, что интеллигенция была "страшно далека от своих гениев", а в том, что она этих гениев "не слушалась" и даже "не слушала". Это действительно редкий пример в духовной жизни человечества. Ведь обычно культурные менеджеры и посредники наоборот относятся к выдающимся представителям духовной жизни нации весьма почтительно. При частных человеческих случаях естественной зависти или мещанского консерватизма всё же общая тональность - почитание и благоговение. Русские же интеллигенты вытирали ноги о Пушкина и Достоевского, не говоря уже о веховцах. Русская интеллигенция была какая-то другая. И элита у неё была другая, а может быть, она в ней вообще не нуждалась - ведь достаточно мало народов обладает самосознанием.

Дм. Галковский.

Eсли Розанова проще всего представить кривляющимся старичком, демострирующим благочествивой публике костлявый циничный ШИШ, то Галковский, с виду вполне здоровый "человек славянской наружности" предстаётся читателям скорчившимся, сутулящимся нарочно, заломив руки (да и ноги тоже) в неистовой судорожно-сбивчивой мольбе; ну как же, как же, у русского интеллигента насмерть травмирована необъятная душа (габаритов в одну шестую суши. Впрочем теперь немного поменьше) - нехорошие суки-коммунисты, Красные Кхмеры-богоборцы запрещают ему в боженьку верить. Дмитрий Ткачев, очень хороший журналист, остроумно и своевременно заметил, что после прочтения "Бесконечного тупика" рекомендующего себя "русским интеллигентом" руки подавать не хочется - противно. А Галковский, как ни посмотри, известен на Родине как автор монументальной антологии подражания Розанову и аутоаналитики "русской интеллигенции": "Бесконечного тупика".

Aнатоль Питиримович Шумякин – о ПЛО.Тниках.

Прежде чем критика подробно анализирует в различных варициях нюанс творчества и продуктов культуры, она должна, прямо обязана выяснить взаимоотношения между искусством и реальность в перспективе синхронии – временных категорий, современных осуждаемому или восхваляемому (возможны другие варианты) литератору. Истории литературы, литературы – но не письменности, неизвестна категория вечности. Потому как литература – строго, категорически, ультимативно исторична: замкнута в определённые временные пределы вместе с автором. Каждому литературному произведению отведена ограничиваемая длительность времени. Но – что же такое «время» в самой литературе? Как литература воспроизводит время. О «настоящем» времени, которое мы можем назвать «подлинным», аутеничным временем, которое принадлежит нашему бытию, мы можем сказать: это элемент вечности, разделённый на метрические частицы: годы, месяцы, недели, дни, часы, минуты, доли секунд; метрика необходима для того, что бы соотносить, распределить, интегрировать в экзистенциальную схему наше индивидуальное бытие с бытием неразличимого общего, с динамикой материального эмпирического мира. Ощущением времени обладает практический каждый организм, способный к мышлению. Означает ли это, что время принадлежит к интеллектуальным категориям, познаваемым как идея. Вполне возможно. Некогда и шумелки отрицали понимание времени как интеллектуальной категории познания; это противоречило нашему метафизическому мироощущению, должного преодолеть тоталитарный эмпиризм цивилизации, выстроенной, созидаемой и развивающейся в колее одной единственной идеи: время – деньги. Усложнив эту схему до государственной идеологии (на этом зиждется теория и практика либерализма онтологического, над-политической конструкции), современное общество передаёт литературе собственное понимание времени - вне прагматического, интегрирующего в схему, смысла, семантики текста и бытия, репрезентуемого текстом, времени не существует. О, уже в 20-х годах прошлого века литературе предоставили от всех щедрот – шанс, словно в азартной игре: отделаться от долга Времени политического, социального, экономического, одним словом – от Истории, присваивающей себе итоги творчества в юридическом порядке: цивилизация за счёт культуры тщится проникнуть во вне-временную, диахроническую плоскость экзистенции. Автоматическое письмо сюрреалистов, безусловно, удачная находка Андрэ сотоварищи, было, помимо всего прочего – отрицанием Времени как рационалистической категории; отрицание интеллектуального, подчинённого идеологическим структурам различного толка.

Читаем в «Манифесте сюрреалистов» 1925 года: «Однако где же та грань, за которой воображение начинает приносить вред, и где те пределы, за которыми разум более не чувствует себя в безопасности? Для разума возможность заблуждения не является ли возможностью добра?». И, далее: «Напротив, реалистическая точка зрения, вдохновлявшаяся - от святого Фомы (Аквинского – прим. А.П.Ш.) до Анатоля Франса - позитивизмом, представляется мне глубоко враждебной любому интеллектуальному и нравственному порыву. Она внушает мне чувство ужаса, ибо представляет собой плод всяческой посредственности, ненависти и плоского самодовольства. Именно она порождает в наши дни множество смехотворных книг и вызывающих досаду опусов. Она делает своей цитаделью периодическую прессу и, потворствуя самым низким вкусам публики, губит науку и искусство; провозглашаемая ею ясность граничит с идиотизмом, со скотством» Далее – о времени и его категориях, вчитывайтесь с особым вниманием: «Ну, вот я и дошел до психологии, а на сей счет - шутки в сторону. Автор принимается за создание характера, а тот, раз возникнув, повсюду таскает за собой своего героя. Что бы ни случилось, герой этот, все действия и реакции которого замечательным образом предусмотрены заранее, обязан ни в коем случае не нарушать расчетов (делая при сем вид, будто нарушает их), объектом которых является (выделено А.П.Ш.). Может показаться, будто волны жизни возносят, крутят, низвергают его, - однако на самом деле он всегда будет принадлежать вполне определенному, сформированному человеческому типу. Будучи простым участником шахматной партии, к которой я совершенно равнодушен, такой человек, кем бы он ни был, является для меня слишком заурядным противником». Замечательно, не правда ли? Литература как ни один род искусство усвоила преимущества диалектического, сиречь – рационального понимания Истории. Таким образом, любая схема построения сюжета, даже отчасти только походящего под графу «правдоподобие» приобретает кармический смысл, семантику, логически выверенную, стерильную от импровизации вымысла - с точностью таблицы умножения, с точностью алгебраического уравнения, допускающего только один вариант решения и результата. Натурализм и реализм для литературы слишком историчны, по мнению Бретона и его последователей: историчны в силу – времени, определяемом вымыслом, рационально понимаемом времени, длительность и ограничения которого создают идентичную реальности структуру. Видение Ивана Карамазова происходит в режиме реального времени, в исторической перспективе, это – онтологическое явление, онтологический акт, допустимый склонным к мистицизму Автором; Бювар и Пекюше, «живые», ходячие энциклопедии нелепиц и никчёмных изобретений современной им буржуазии достаточно правдоподобны для того, что бы быть историческими персонажами, уже не вмещающимися в тесные, тесные реалистическим (воспроизводящим буквально диалектику реального, вещного мира) и рациональным смыслом, вкладываем Автором в свой замысел на манер «сюрприза» в подарочной упаковке. Читателю предлагается извлечь этот смысл, аналогично тому, как он решает простейшие логические задачи, предоставленные ему политической реальностью, социальной и профессиональной средой, бытом. В этом заключена интрига, если позволено так выразиться, капкан реализма, ловушка, заглатывающая внимание читателя; замысел автора должен достичь наибольшего правдоподобия, мастерство писателя заключается в наиболее тщательной обработке вымысла, способного увлечь реципиента с большим успехом, чем реальность: реалисты потому и все до единого стараются наделить свои произведения актуально-социальным, социализирующим смыслом. Марксистская идеология соорудила подобной методе практически универсальную теоретику: основанную на тезисе о примате бытия над сознанием. Историческая диалектика: в стране восторжествовавшего марксизма приоритетным, доминирующим, а позже – единственным доступным жанром искусства становиться именно реализм. Социалистический, само соболй, т.е. – социализирующий. Реальность Советского государственного строя нуждалась именно в социализации искусства, объединения его в монолитную структуру. В 34-м это уже удалось.

Обратный процесс был начат и развит на Западе: литература Абсурда, включающая и поэзию, и прозу, и драматургию, поспешила избавиться от социализирующей доминанты.

Впрочем, русской литературе ХХ века освидетельствовала зарождение собственной традиции Абсурда: причём, несмотря на построение ассоциативных рядов современной критикой, с рационалистическим/социализирующим реализмом поступившимся с большей изобретательностью, чем западные «коллеги»; футуристы предлагали исказаить саму реальность творческой дерзостью, противопоставлять реальности синтез будущего мифологического (Хлебников) –
* * *

Снова мы первые дни человечества!
Адам за адамом
Проходят толпой
На праздник Байрама
Словесной игрой.
В лесах золотых
3 аратустры,
Где зелень лесов златоуста!
Это был первый день месяца Ая.
Уснувшую речь не забыли мы
В стране, где название месяца - Ай
И полночью Ай тихо светит с небес.
Два слова, два Ая,
Два голубя бились
В окошко общей таинственной были...
Алое падает, алое
На древках с высоты.
Мощный труд проходит, балуя
Шагом взмах своей пяты.
Трубачи идут в поход,
Трубят трубам в рыжий рот.
Городские очи радуя
Золотым письмом полотен,
То подымаясь, то падая,
Труд проходит, беззаботен.
Трубач, обвитый змеем
Изогнутого рога!
Веселым чародеям
Широкая дорога!
Несут виденье алое
Вдоль улицы знаменщики,



И понимаемого в относительно строгих социальных категориях будущее Маяковского:

Братьям Писателям

Oчевидно, не привыкну
сидеть в "Бристоле",
пить чаи,
построчно врать я,-
опрокину стаканы,
взлезу на столик.
Слушайте,
литературная братия!

Сидите,
глазенки в чаишко канув.
Вытерся от строчения локоть плюшевый.
Подымите глаза от недопитых стаканов.
От косм освободите уши вы.

Вас,
прилипших
к стене,
к обоям,
милые,
что вас со словом свело?
А знаете,
если не писал,
разбоем
занимался Франсуа Виллон.

Вам,
берущим с опаской
и перочинные ножи,
красота великолепнейшего века вверена вам!
Из чего писать вам?
Сегодня
жизнь
в сто крат интересней
у любого помощника присяжного поверенного.

Господа поэты,
неужели не наскучили
пажи,
дворцы,
любовь,
сирени куст вам?
Если
такие, как вы,
творцы -
мне наплевать на всякое искусство.

Лучше лавочку открою.
Пойду на биржу.
Тугими бумажниками растопырю бока.
Пьяной песней
душу вырежу
в кабинете кабака.

Под копны волос проникнет ли удар?
Мысль
одна под волосища вложена:
"Причесываться? Зачем же?!
На время не стоит труда,
а вечно
причесанным быть
невозможно".




Aнархистская непричёсанность сменилась стрижкой под ноль и фурором агитации; футуристы всматривались в одном направлении, но все они видели там различные образы и символы. Позже мы разовьём эту тему, предварительным итогом же будет следующее суждение: искажение реальности происходило в перспективе индивидуального мироощущения поэтов 10-х/20-х годов прошлого века. Поэзией выражается принцип мышления, индивидуальный – в случае с Хлебниковым, коллективный – в случае с Маяковским. Велимир тяготеет к мистическому, мифологическому миропониманию – в том числе социальных процессов, сходных с атомарным движением материи. Пользуется мифологическим языком. Маяковский стремиться выразить собственное, мгновенно обращающееся в коллективное - KlassenbewuBtsein; пользуется культурным кодом пролетариата – «мы – против единичного, мы против – Вашего»; два противоположных полюса футуризма, отражающие в поэтической форме мысль – мысль, как коммуникативную идею, в ситуации с Хлебниковым, обращённую к индивидуальному и над-индивидуальному; в ситуации с Маяковским – к классовому, к коллективному, выталкивающему за пределы общего «мы» индивидуальное как инородное. Иным был язык ОБЭРИУтов, рубящих под корень сам принципа коммуникативной идеи; персонажи Хармса и Введенского обращаются друг к другу лишь затем, что бы получить бессмысленный ответ на бессмысленный же вопрос – решение-универсум, решение отрицательным, негативным методом. Таково же и решение экзистенциальной проблематики: формула «Искусство – это Шкап» - диалектически подтверждаем: всё, что не Шкап – не искусство, не-искусственно; за пределами шкапа нет искусств. Поэты группы ОБЭРИУ занялись если не отрицанием методов футуризма, то, по крайней мере, достаточно скоро отказались от апологетики: в поэзии Введенского и Хармса, раннего Заболоцкого начисто отсутствует рациональное мировосприятие; лишённые функциональных атрибутов вещь/понятие, вытравленные изнутри; в Истории литературы подобный творческий метод был действительно нов, сохранял некоторое время очарование свежести, симпатии инновации, которая побуждает читателя браться за книгу, воспринимать Знак и Схему текста вслед за пишущим. В данный момент движущей идеей ПЛО.Та является аналогичный метод коммуникации, прерывающейся или искажающей языковые конструкции: Но в 30-х годах активисты ОБЭРИУ были увлечены совсем иными категориями: у Хармса то и дело встревают образы и символы аллюзивного/ассоциативного характера, апеллирующего к восприятию реального «здесь-и-сейчас», «как оно есть»; «Предметы исчезли», т.е. – смысл предмета аннулирован мыслью Автора, сменяется на «предмет есть», но Автор истолковывает этот смысл в соотношении с собственным творческим мировосприятием. И вновь обратимся к Бретону: «Истолкование попросту убивает всякое действие, последнее ничего не выигрывает оттого, что его почтили таким образом. Герои Стендаля гибнут под ударами авторских определений - определений более Или немее удачных, но ничего не добавляющих к их славе. Поистине мы обретаем этих героев лишь там, где теряет их Стендаль». Рано или поздно, у каждого литератора возникает ощущение необходимости, и следующий из необходимости вкус к истолкованию. Ионеско не удерживается от объяснений, и создаёт образ Барталомеуса, помогающего своими демагогическими рассуждениями самому Ионеско в полемике с «Народным театром»; Хармс, пишущий мета-трактаты обо всём, что входит в сферу его интересов, противоречит первоначальной идее ОБЭРИУ – изображать предмет в раздельности от естественного значения его: да, Хармс уже не враг тому, кто холостит Слово, обёртывая его в саван семантики – он научился обращать этот саван в тогу, в мантию, во что угодно.

Cудя по беседам Нойзера с Петром-Минус-Вэ, ПЛО.Тники расценивают поэтическое творчество как одно и средств коммуникации. Коммуникация – в некоторой степени – также может считаться родом Искусства, но – при одном условии; коммуникация возможна лишь там, где возможно понимание между собеседниками, основанное на применении одних и тех же лексических средств, понятий, категорий. Созвучие в данной ситуации означает гармонию, симметрично располагаемые (в структуре) и амбивалентные категории, применяемые для конструирования текста: поэтическое понимание данных категорий суть интуитивный или дедуктивный поиск идентичности миросозерцания и/иливосприятия Автора с реципиентом. Во всем остальном - апелляция к ars pro ars, к "зрелищу", к языковым играм, участие в которых напоминает игру в шахматы - с отражение в зеркале. Впрочем, я подозревал, что в поэтическом отношении стою на ложном пути, хотя и старался, как мог, спасти лицо, бросая вызов лиризму с помощью различных определений и рецептов (феноменам Дада предстояло возникнуть в недалеком будущем) и делая вид, будто пытаюсь применить поэзию к рекламе ( я утверждал, что мир кончится не прекрасной книгой, но прекрасной рекламой для небес или для ада) - писал Бретон по этому поводу. Поэтическое творчество, в понимании нойзерианцев, заключается в «схватывании» этих сложно взаимосвязанных категорий, и «обыгрывание» их, как материала для рефлексии или спекулятивного дискурса. Но – каждый раз интерпретатору приходится изводит себя понапрасну, когда оказывается, что его гипотеза даже отдалённо не касается интересующих и тревожащих ПЛО.Тников феноменов и ноуменов.

Потому – подытоживая наши умозаключения, нойзерианцы категорически против, что бы ПЛО.Тники следовали традиции закреплять завоёванные позиции написанием манифестов и деклараций, на которые особо щедра эпоха символизм – в 80-е годы прошлого века только очень, очень, да постыдного весьма поэт не оставил роспись под пространным текстом, постулирующим категорические императивы его группы; следует отдать должное российскому/советскому авангарду, с меньшей частотой плодившему манифесты и декларации при каждом удобном случае: всё же, догматизм в большей степени был чужд, хотя и являлся основной причиной разногласий в среде художников-новаторов. «Доктринер» Крученых всё же терпел присутствие «где то рядом» лирика-романтика Каменского; Заболоцкий откололся от ОБЭРИУ не в силу ругани с Введенским, как «правый» открещивается от «леваков»; - то были «бытовые неурядицы» в поэзии и около неё. Но этого уже недостаточно. Для того, что бы ПЛО.Т откололся от наследников ОБЭРИУ, и приобрёл должную для автономного журнала оригинальность – следует или а) – изобрести новый метод мировосприятия, вовсе не требующий конструктивного (препятствующего свободе форм творчества) воспроизведения; б) – изобрести новый метод коммуникации в перспективе индивидуального мировосприятия ПЛО.Тников как и целого, поэтического объединения, так и каждого в различии: это развитие неизменно ведёт к генерации нового поэтического языка. Весь «Общий курс лингвистики» можно подытожить одной фразой: «В языке нет ничего, кроме различия» - задача современной поэзии именно в том и состоит, что бы предложить читателю нечто большее, чем различие с чем-либо, или от чего-либо: реальности от искажённого, онтологического явления от вымысла, смешанного и смешённого с одной плоскости на другую: от истории – к мифологии, от аллюзии к ассоциации и др. Не создавая статичных структур – творческих метод, ПЛО.Т может развиваться лишь в одном, из всех доступных направлений: если уж Председателем Земного шара были воспроизведены и обработаны все возможные комбинации сочетания графем (сложных), и сем (интеллигибельных символов), изобретаемых и модифицируемых непосредственно в творческом процессе, неисчислимым множеством импровизаций, экспериментальных методов; то следует, чуть ли не хаотически, беспорядочно, испытывать все эти импровизации в перспективе собственного, субъективного творческого опыта, тем самым, подтвердив свою дифференциацию от прошлого. Иначе – поэзия и в самом деле умерла в 27 апреля 1922 года.

И где, cпрашивается, Беня Нумерацио?

Православная ортодоксия и исламский фундаментализм постепенно обретают общий язык: это не особо тревожащее, более того – кому-нибудь внушающее оптимизм (как же, как же, единение двух цивилизаций на едином материке. Апофеоз теллурократии!) пророчество исполняется уже здесь. В ходе обмена записями, перебрасывании комментариями на живожурнальных просторах. Перекличка одухотворённых, со-творящих и потворствующих генерации духа. Творят и потворствуют, разумеется non ex nihilo; Восток суть историческая и метаисторическая Patria всех религий. Религиозное самосознание, и самопознание субъекта в перспективе религии было изначально Восточной идеей, напрасно было бы отрицать эти устно изречённые, и генетической памятью сохраняемые из поколения в поколения истины. Также как и восточную Доктрину, о превосходстве коллективного над личностью, да и общества – как надличностной сущностью. Порой складывается впечатление, что «атомарные теории» и количественные категории Западной философии в отчасти искажённой форме заимствованы у Востока, если бы не одно противоречие. Перечёркивающее любые связывающие, воссоединяющие частицы речи (как же без неё обойтись в процессе дискурса между цивилизациями и культурами?), пресекающим онтологическое воссоединение: на Западе со-творчество духа и потворствование духу совершалось вопреки, но не в пользу развития цивилизации. Религия не может принадлежать личности, не может быть вне-коллективной. Апория между субъектом и объектом: религия не подавляет личность. Но она растворяет личность в собственной «иноматериальной субстанции», в социокультурном пространстве, в цивилизации, инспирируемой ею. Итог – восточное понимание «личности» так или иначе повторяло элементарную схему: субъективные качества + религия. Представить себе, что на Востоке без второй составляющей появляется Первое, совершенно невозможно. Для Востока это предельно рационализированная идея, аналогичная нашей европейской (то есть почерпнутой структуры из Европы) экономики: дважды два не может быть равны трём, или пяти. Впрочем, нет, аналогия груба и тривиальна: сравним схему с архитектурой. Сразу же становиться понятным, что религия – фундамент для созидающейся личности, и, разумеется, без которого едва ли возможно дальнейшее становление и развитие.

Горесть и горечь европейского гуманитария, исстрадавшегося страстью к Востоку – это печаль строителя, не заложившего фундамент под внушительное сооружение. Сказать бы ему, что эта почва не пригодна даже для котлована, что конструкция не удержится в этих геологических и климатических условиях, что «инженер» занялся не своим делом, ибо ничего, кроме технократической теократии (занятное словосочетание, а?) западная «духовность» порождать не способна. Deus ex Machina – типичная европейская Идея, возникновение которой на Востоке было решительно исключено. Но ведь – постигли же, нашли же, выдумали, вопреки идеалистическому монизму! После чего, заунывный скулёж на «многие лета»: «Кто подобен Зверю сему? Кто посмеет сразиться с ним?».

Bосток обладает одним существенным достоинством по сравнению с Западом: Восточные цивилизации всегда вытесняли, изгоняли, выталкивали во всех смыслах (в том числе – политическом) Врага за пределы своей изолированной территории богоизбранных земель и богоносного народа. Древнеегипетская, шумерская, ассирийская, персидская, древнеиранская мифологии указывали на место обитания хтонических, негативного характера и деятельности, антагонистических божеств – ТАМ. Трансцендентальная зона, периферия человеческого Космоса, Пределы Мира, Даль и Глубь необозримые, где сама «среда» - иноматериальна, инфраматериальна, природа отступает, отступает и человек, пред страхом небытия, страхом уничтожения, перемещается на искомую территорию… и остаётся там. Созидает великие государства, аграрные деспотии, абсолютизм nec plus ultra, пребывающий на своей законной территории, в своей детерминированной структуре. И потому – абсолютно автономную цивилизацию и культуру, творимую Законом самого мироздания: они – на своей земле, в своём Мире. Который не может быть им враждебен.

Противоположность взаимоотношений между человечеством и планетарным космосом, структурная антиномия – Западная цивилизация. Западный человек чувствует себя пришельцем, ознакомляясь со своей же «средой обитания» - элементарные частицы социума отталкивают его при любом удобном случае, при любой оплошности, при малейшем несоответствии свойств и качеств со «всеобщим». Помни, человече, что мир (не чрево материнское) тебя отторгнул, как выношенный плод. Отныне надлежит тебе одиночество. Не жить, но – выживать.

Aнтичная мифология воспринимала хтонических божеств как необходимое зло.
Западный гуманитарий саму цивилизацию возвёл в априорную необходимость негативного характера. Родственность и преемственность: вот что это такое. Всё творящееся ЗЛО зачисляется во «внутренние кадры»: человечество кругом виновато. Оно было виновно в грехопадении, оно был виновно в предательстве Христа, оно было виновно в разрушении Иерусалима, оно было виновно в регрессе культуры, оно было виновно в инквизиции и сразу же – в секуляризации церкви. Виновен – европеец. Виновен – Запад. Не может не быть осуждённым – идея осуждения въелась в национальное и наднациональное самосознание категорическим императивом, кочующим по эпохам и государственным режимам.

Dанте разместил Ад аккурат под Европейской цивилизацией. В том смысле, что «оставившие всякую надежду» все до единого принадлежат к истории или мифологии (человек эпохи Данте производил историю от мифа, а не наоборот, как человек ХХ века. Впрочем, во второй половине ХХ века мы наловчились обращать историческое и мифическое течение времени и перемещения в пространстве мифологем/исторических феноменов вспять).

Mилорад Павич, как истинный сердобольный славянин: «В христианском Аду нет христиан, как и в мусульманском – мусульман». И ещё одно: "Хазары верили, что первый и последний человек, Адам, старший брат Христа и младший брат Сатаны, был сотворен из семи частей. Сотворил его Сатана: мясо из глины, кости из камня, глаза, скорые на зло, из воды, кровь из росы, дыхание из ветра, мысли из облаков, а ум из быстроты ангелов. Но создание это не могло сделать ни одного движения, пока в него не вдохнул душу его настоящий и второй отец, Бог». Гран мерси!

Потому что европейская, в первую очередь, цивилизация в экстренны сроки вытравила дух, как мобилизирующую сознание Идею из своей культуры, из всего разнообразия, сложных соцветий культур; оставив богам мифологические скорлупки и шелуху, что, в сущности, очень верно и правильно. С чего бы это так? Не многие догадывались, что Европа пережила именно органическую эволюцию, эволюцию естественного порядка, то и дело примешиваемую из-за терминологических и диалектических проволочек к развитию или регрессу цивилизаций. Но пресловутые «мы, интеллигенция» не верят. Не желают верить! Не могут, им внушает отвращение одно лишь упоминание «естественного», что для них созвучно - варварскому, дикарскому, животному. «Я предпочёл бы воссоединить Восток и Запад на основе взаимопомощи в политике и экономике!» - убеждал политический прагматик прошлого. Политический прагматик настоящего утверждает в ультимативной форме: «Я сделаю Европу – духовным Востоком!»; чуть менее экспрессивно заявляется - «Я отказываюсь признать за Родину вот это ничтожнейшее из Государств (за государственный Идеал подразумевая, разумеется, что-нибудь вроде хомейнистского Ирана)!». «Я презираю Европу за то, что… (следует пространный список несусветных компрометирующих сведений)…!»; Я, я, и ещё раз «Я!»; интеллигенция без последней буквы русского алфавита не выживет и года. Духовно окормляющиеся Идеей Востока, не побоялись бы этого слова, «выкормыши» восточной Идеи, чувствуют себя реликтовым видом. Вымирающими. Даже в тех случаях, когда они составляют – большинство. Множество. Массу. Толпу: «их тьмы и тьмы», которых, казалось, ничем уже не испугать. Однако трепещут, однако – опасаются, мол, коль скоро монструозный аппарат НАТО громоздит гекатомбы из трупов иракцев и сирийцев, а индуистская культура деградировала до наивного, как суждения олигофрена, кинематографа, есть чему испугаться! «Потому что если от Бога можно потребовать и даже получить вечность, то противоположное вечности - время - мы можем взять только у Сатаны...(Павич) Именно чего всегда в избытке – вечности! Требуют! Желают! Да!

Bторая половина ХХ века: Холодная Война, Варшавский блок, Распад колониальной Системы, Распад Варшавского блока, Вьетнам, Вудсток, Моше Даян, Михаил Горбачёв, евреи и арабы. Русский интересуется Ближним Востоком по какой-то слабо мотивированной инерции: будто что-то родственное улавливает в конфликте иудейского/семитического и иранского/кушитского. С момента появления на геополитической карте мира государство Израиль привлекает к себе посторонние взгляды. Пятьдесят с лишним лет русский выясняет, кому из враждующих непримиримо сторон ему сочувствовать. Так надеялись, что в XIX веке атавизм советского интернационалистического воспитания будет изжит: нет. Не оправдали. Не смогли. Не обратить внимания на Ирак, Сирию и Ливан.

Kстати, в самом слове «Евразия» для современного интеллигента (особенно – «русского» интеллигента) первый слог звучит всё глуше, невыразительно и уныло, зато второй произноситься с восторженностью. Даже с некоторым сладострастием.

Cоветские граждане могут не обольщаться лишний раз – сознание вины в их самосознании инициировано неудачей Мировой, Интернациональной Революции. Да и всеми неудачами Руководства, тут же обретающие инициаторов-рецидивистов, виновников-вредителей в качестве субъекта справедливого наказания. Интернационалистский фурор, время от времени закатываемый КПСС, при содействии органов контроля и подавления, а ныне – правительством РФ, был компенсацией этих неудач, болезненно угнетающего ощущения позора, вины, заведомого осуждения.

Испустившая дух в XV веке схоластика оставила в Западной культуре неизгладимый, долго и болезненно заживающий, уродливый шрам: Мир во зле, Мир во Зле, Мир во ЗЛЕ! Даже если они не ведали, что творили, вряд ли они достойны снисхождения – античная мифология, по крайней мере, благоволила роду человеческому, генеалогия доктрины первородного греха же произвела религиозные войны, инквизицию и срастание церкви с государственным аппаратом. А последнее-то тут причём? Несть власти не от Бога! Несанкционированная и не инспирированная церковью Власть – греховна. Греховна вообще любая власть, что не теократия и не иерократия – так перешептывались активисты Ватикана, не смея помянуть свои волюнтаристские идеи в присутствии фактических владельцев Европы. Философский и социологический дискурс XIX века на треть составлял полемические pro et contra теократии. Зачем?

B результате вся Европейская мысль начала поначалу оборачиваться регулярно, а затем неотрывно «взирать» на Восток, изредка совершая неловкие, неуклюжие для «просвещённых варваров» попытки постичь эту уникальную динамику восточного духа. Иногда это удаётся одиозным исследователям, например - Рене Генону, но чаще всего одухотворённый Восток уподобляется сложному аппарату, обслуживаемому многомиллионным штатом механиков: духовность Востока воспроизводиться промышленным способом, совместными усилиями всех субъектов, принадлежащих к Восточной цивилизации. Это – естественное для западного образца организации мышления осознание и интерпретация религии. До сих пор остаётся невыясненным, почему западная интеллигенция не устаёт рекомендовать Восточную Идею как панацею от всех европейских заболеваний: от утилитаризма, от нигилизма, от атеизма.

Восток это умеет. У Востока это хорошо получается. Восточный человек не задумывается, и потому не сомневается в том, о чём лучшие европейские спорят до истерики, с бранью недоумевают, претендуя на верную интерпретацию восточной Идеи, традиционно – иносказательной. И негодуют, и свирепствуют, лишь потому, что у них ничего не получается толком: оправдание в себе находят далеко не самое убедительное – «Мы не можем!». Константин Леонтьев и Ницше привесили от себя: «Я – не могу!». Постеснялись сказать: «не хочу!», потому как преклонение пред Востоком всем им казалось более подобающим личностным «высотам», чем эгалитарной европейской культуре. Так остался открытым вопрос нигилизма: его не дано закрыть никому до сих пор.

B отличие от славянского фольклора, европейский народный афоризм более конкретен – «Мастер на все руки – нигде не мастер» (народная английская поговорка). Европейская цивилизация раннее, чем восточные, применила принцип разделения труда: это не помогло европейским (в последствии – российским) гуманитариям понять, что труд узкого профиля эффективнее. Гуманитарий считает своим долгом сунуться во все сферы занятости. Особенно полюбились гуманитариям «поползновения» в политику: редкий гуманитарий нет-нет, да и выскажется скептически или восторженно о собственном проекте общественной организации: европейскому гуманитарию ничто не лестно так, как «властвование» в замкнутой среде – на своём факультете, со своей кафедры, обращающейся по прихоти оратора в политическую трибуну. Разумеется, из под пера и клавиатуры гуманитариев лучшем случае выходит гневный памфлет против своей же цивилизации и/или культуры, в худшем – идеологический бастард, способный сподвигнуть неисчислимые массы на коллективный психоз с выражением ничем не ограниченной агрессии...

Я спрашиваю, куда Мировой Империализм подевал Бена Нумерацио?

Французы, несмотря на осмеяние и сквернословие в их адрес, весьма неглупый народ. Великобритания, благодаря кипучей энергетике Кромвеля, опередила Францию в становлении и развитии утилитаризма (что было благоприятным для страны в тот исторический период), Нидерланды успешно конкурировали с Францией в экономике, Германия дважды за XIX и ХХ века унизила Францию (репарации за Первую Мировую, Эльзас и Лотарингию изъяли для Франции совместные дипломатические манёвры европейских правительств, так что реваншистские замыслы германской военщины можно было расценивать как личную неприязнь именно к этой нации). Но вся культура центральной и восточной Европы с вожделением и завистью всматривалась в Восточный Мир, за горизонт, что выталкивает на поверхность солнечный диск: не одна алчность и стратегическая хитрость подталкивала крестоносцев в Палестину, не экспансивные амбиции германского милитаризма двинули элитные воинские подразделения Вермахта на Ближний Восток, в Индию, в Китай: европейской цивилизации редко когда удавалось проникать на заповедные, «сакральные» территории вместе с войной (колониализм – до второй половины ХХ века был практически единственным методом освоения инородной культуры – вместе с традиционными военными трофеями в Европу поступали памятники восточных культур). Франция также участвовала во всеевропейской колониальной конкуренции, но выгодно отличалась (не в политическом, и не в экономическом, но – в этическом смысле) от прочих колониальных держав, рвущихся овладеть не только территориями, но и органически присущей Востоку одухотворённостью, тем, что оккупация Алжира и Индонезии не была инициирована вульгаризированной романтикой «гуманитариев на престоле»; Франция была единственной страной, национальное самосознание народа которой в меньшей степени, чем другие европейские нации не поддалось коллективному психозу на почве Восточных Идей. Да, Франция не рождала светочей религиозной культуры, масштабов Фомы Аквинского, Ансельма Кентерберийского, Иоанна Эриугена, Альмариха Бенского, Альберта Больштедтского, Томаса Кемписа,: были Пьер Абеляр и Иоанн Фиданца (Бонавентура) – первый удостоился отрицания ортодоксией, осуждён курией, успешно вытеснен со страниц исторических документов; второй был апологетом Александра Гэльского, британца, в целом и частном ответственного за внедрение в католическую догматику элементов неоплатонизма, позже – внедрившего аристотелизм. Не много за двенадцать столетий безраздельного властвования сателлитов Ватикана на территории бывшей Галлии!

И – титаническая, потрясающая воображение библиотека Литературы! От Монтескье до Уэльбека, от Шатобриана до Леклезио! За четыре века – не праздное любопытство, но интерес исследователей, старательных и добросовестных - к Миру, из которого никогда не исключалась французскими литераторами та самая ненавистная инспирированными Востоком – Европа. За четыре века – ни малейшей зависти к Восточным деспотиям, к аграрному тоталитаризму, к беспощадности экспансивного Ислама, к угрюмой мудрости суфиев, к индуистской отвлечённости, к интровертному космизму (обнаружение центра Космоса в самоё себе) Гаутамы Будды, к Востоку во всём своём разнообразии, во всём своём величие и ничтожестве. И завидующие недоброжелатели тут же принимаются злословить: А, эти французы так легкомысленны, так поверхностны, так неблагодарны! Европейцу непременно необходимо, что бы его недостатки, пороки, неудачи кто-нибудь разделял: раз уж французы никогда не помышляли о лаврах завоевателей (во всех смысла – ибо смысл также завоёвывается, как и территория) – уличим их в слабости, унизим их своим презрением, предадим их анафеме и всеобщему поношению, поищем и обнаружим у них то, о чём они и не подозревали! О, нашли!! Французы все до единого бездуховны, и потому – бестолковы! Революция и та не была инспирирована – потому и потерпела поражение, и неоднократно терпит. То ли дело наша, Русская Революция, десницей божией покаравшая дискредитировавшую себя церковь, вторично растерзавшая плоть христову, исхитрившаяся дух изловить в тенета, где он благополучно и сгнил. Так вам и надо!

Eсли Восток был родиной всех религий, то Франция – родиной всех ересей.
Потому что француз не перестаёт смеяться, когда германец грызёт локти с досады, а славянин медитативно причитает над иконостасом. Это не злорадный смех, пойдите к чёрту, эсхатологии! Нет, к чёрту вы не пойдёте, оговорюсь, пойдёте на х… !

Французская литература и философия начисто лишены строго отрицательного демонизма, равно как и святости. Менее обогащённая наследием язычества, и не возросшая на фундаменте вековой литературной традиции - русская литература сумела вырыть бездонный колодец, из бездн которого виден отблеск неугасимого пламени Преисподней. Французский литератор менее всего походит на мифологическое существо, каковым был, скажем – Гоголь. «С нами крестная сила! чем оборониться от тебя?"
"Верою, подсказывает сердце. В ком затеплилось зернышко "веры", - веры в душу человеческую, веры в землю свою, веры в будущее ее, - для того Гоголя воистину не было.
Никогда более страшного человека, - ... подобия человеческого... не приходило на нашу землю". (В.Розанов «Уединенное»). Если бы Розанов хотя бы на минуту оставил в покое Гоголя, рассматриваемого им как собственного непосредственного оппонента и злейшего Врага, он удостоверился бы, что во Франции не могло появиться ничего крупнее «карамазовского беса», щуплого, циничного и скептического чёрта, «из неудавшихся». Хихикающий Вольтер – самое убедительное тому явление. По сравнению с ним Руссо кажется то ли восставшим титаном, то ли Прометеем, несущим похищенный огонь малым сим. Дидро – вообще не поддаётся мифологизации; в нём плоть была неразделима с личностью, он был слишком плотен, как и любой последовательный материалист, что бы быть растворенным в мифологических структурах XVIII века. Гельвеций, Гольбах, сенсуалист Кондильяк… что с ними могла поделать склонная синтезировать мистерию с буффонадой, мистицизм с мистификацией публика? Ничего. Возвысившиеся над энциклопедистами фигуры якобинцев на фоне гильотин – далеко не апокалипсический гротеск, хотя последняя российская императрица восприняла 1789 год не иначе как светопреставление. Но в самой литературе едва ли можно было наскрести «священных монстров», порождаемых из личности. Демонизированных, полнящихся злом как разрушительной для структуры сущностью, и источающих негативную энергетику (что замечали за Брюсовым, кстати);

Dекаданс, хоть и оставаясь верным узам жанра и стиля, наследовал исторически сложившуюся традицию «скорбного веселья». «Галльский плач» никогда не звучал без аккомпанемента – без лихого, пронзительного, кажущегося кощунственным – смеха. Декаданс вновь вынул из саркофага культурологии и мифологии пантеон языческих божеств, выстроившихся в очередь перед гранью, разделившей добро и зло, не ведающих судьбоносного difference между ритуалом и игрой. Откуда им было знать, точнее выразимся – сознавать собственное падение; совершенной расе, не ведавшей первородного греха. Infant Terrible Артюр, в отличие от русского символизма, спускался в Ад неоднократно, «по долгу службы», «строго по делу». Деловые командировки в Аид, разумеется, не оставались безнаказанными: Рембо не уподоблялся Орфею, стремящемуся к Эвридике. «Но оргия и женская дружба были для меня под запретом. Ни одного попутчика даже. Я вдруг увидел себя перед охваченной гневом толпой, увидел себя перед взводом солдат, что должен меня расстрелять, и я плакал от горя, которое понять они не могли, и я прощал им - как Жанна д'Арк. "Священники, учителя, властелины, вы ошибаетесь, предавая меня правосудию. Никогда я не был связан с этим народом; никогда я не был христианином; я из тех, кто поет перед казнью; я не понимаю законов; не имею морали, потому что я зверь, и значит, вы совершили ошибку». И всё же он не был низвергнут с небес, подобно восставшему Ангелу, потому что был порождением своей Земли, не отвергающей самых паскудных чад своих; не был поражён в правах аналогично языческому божеству эллинского пантеона, потому что сознание его не было восприимчиво к традиционному для Европы не только его века пониманию зла.
«А! Вот еще: я пляшу со старухами и детьми, справляя шабаш на алой поляне. Мои воспоминания не простираются дальше этой земли и христианства. Вижу себя без конца в минувших веках. Но всегда одинок, всегда без семьи. На каком языке я тогда говорил? Никогда не вижу себя ни в собраньях Христа, ни в собраньях сеньоров, представителей Христа на земле" К слову: кроме издевательств над Верленом (позже всё равно возвратившегося запоздало «блудным сыном» в лоно Католической церкви), Артюр не сотворил особых бедствий во французской интеллигентской среде, да и в социальной сфере в целом. Эпизодическое участие в Парижской коммуне 1870 года было продиктовано не иначе, как творческим капризом, чем сознательной тягой к революционному террору; в отличие от русского символизма, «гениальный ребёнок» никого не свёл в могилу – зато сам неоднократно подвергался опасности быть или – условно невинной жертвой страстей человеческих, или «инструментом, на котором играют обстоятельства».

Mногих могли ввести в заблуждение строки Бодлера:
К Тебе, к Тебе одной взываю я из бездны,
В которую душа низринута моя...
Вокруг меня - тоски свинцовые края,
Безжизненна земля и небеса беззвездны.

Шесть месяцев в году здесь стынет солнца свет,
А шесть - кромешный мрак и ночи окаянство..
Как нож, обнажены полярные пространства:
- Хотя бы тень куста! Хотя бы волчий след!

Нет ничего страшней жестокости светила,
Что излучает лед. А эта ночь - могила,
Где Хаос погребен! Забыться бы теперь

Тупым, тяжелым сном - как спит в берлоге зверь...
Забыться и забыть и сбросить это бремя,
Покуда свой клубок разматывает время..."
Бодлер обладал несомненным и верным чутьём в различии блага и зла: если его коллеги по «Новому Парнасу» проводили едва заметную черту между двумя полюсами сущностей (как понималось ими природа Зла и Добра), то Бодлер возвёл практически непреодолимую стену, скорее всего – окружил себя Цитаделью, куда божественной инспирации, summum bonum, добродетели и доброте не проникнуть, что методом дерзкой атаки («Искупление» XLIV – Fleurs du Mal), что после длительной осады («Полночные терзанья» LXXXIV - Fleurs du Mal)
«И, чтоб забыть весь этот бред,
Ты, жрец надменный, ты, чья лира
В могильных, темных ликах мира
Нашла Поэзии предмет,
Пьянящий, полный обаянья, -
Чем ты спасался? Пил да ел? -
Гаси же свет, покуда цел,
И прячься в ночь от воздаянья!».
Но в самом Шарле зла не было. Его биография, как весомо доказывает Жорж Батай, исключила любую возможность «взрастить» и «воспитать» в себе Зло, как автономный, не слитый и не подчинённый посторонним категориям объект. «….Отрицание добра у Бодлера в своей основе является отрицанием примата «завтрашнего дня»; в то же время поддерживаемое им утверждение Добра происходит от зрелого чувства (зачастую приводящего поэта к размышлениям об эротизме)». Отрицание религии, указывает опять-таки Батай, имеет аналогичное происхождение: поэзия Бодлера суть поиски некой безнадёжной неудовлетворённости совместить неограниченное бытие и предельное существование, Идеал и Материю, Объект и Субъект. Казалось бы, допустима и вульгарная трактовка затруднений Бодлера с идентификацией и взаимоотношений с внешней (да и внутренней) средой: в каждой неудавшейся попытке обрести чаемый синтез двух составляющих бинарной оппозиции содержится мазохистское наслаждение, болезненный, ущербный Эрос фрустрации, тем и приятный чувственному поэту, что безотказный метод получения подобных наслаждений. «Если считать верным то, что «невозможное», являясь в тоже самое время «избранным» и, соответственно, принятым, не смотря ни на что, дурно пахнет, если последняя неудовлетворённость (которая всё же удовлетворяет рассудок*) сама в конечном итоге оказывается обманом, в таком случае существует некая позорная нищета, признающая себя таковой». Бодлеровское зло – а генеалогия его простирается до нашего времени, слишком убого, слишком бездеятельно, немощно, по сравнению с литературными исчадиями Фёдора Михайловича; во французской литературе вряд ли сыщется аналогов титанических чудищ сродни Свидригайлову, Верховенскому, и даже «мерзость ничтожная» Смердяков способен по прихоти интерпретатора оборачиваться промежуточной ипостасью Великого Инквизитора, соразмерной личности которому не знает европейская литература.

*примечание: Замечу, что именно рассудок, не "сознание", и не чувственность.

Личности Свидригайлова и Верховенского – именно деструктивны. Сущности, которые ни в чём не обретают покоя, и потому стремятся нарушить общую структуру, по возможности нанести наибольший вред. Эгоцентричны, призывая к жертвенности и жертвованию, но рискующие лишь в личных целях. Ницше не смог извинить Достоевского за вторую часть «Преступления и наказания». Напрасно. Именно во второй части Свидригайлов исполняет партию, которая буквально перетягивает к его персоне интерес читателя. С Раскольниковым и Мармеладовым, с женской частью труппы "П. и Н". всё совершенно ясно: им отведена характерная русская судьба (по диалектике литературного вымысла). Свидригайлов одним нажатием курка «спрыгнул» со страниц романа в «трансцендентальную зону», одним росчерком накарябав знак вопроса, от которого не так-то просто отделаться, если, конечно, испытывать интерес к личности Достоевского, в его откровениях и его «демонах», инспирировавших его.

После драматургических памфлетов Островского обличения Бальзака, Флобера и Гюго буржуазии кажутся несоизмеримо мелкими. Моральный террор с беззастенчивым насилием, физическим унижением в условиях патриархального, искони существующего и побеждающего быта, тоталитарного домостроя (перекочевавшего сквозь столетия от митрополита Сильвестра); и – травля представителей «низших, социально уязвимых классов», внебрачных детей, падчериц, племянников, сирот – «привилегированными», владельцами капитала, имущества. Последнее – вовсе не проявление онтологической несправедливости. По крайней мере, ни один из персонажей французской литературы XIX века не испытывал (по велению Автора) наслаждения своей деспотической Властью в пределах собственных владений. Это естественные социальные взаимоотношения в семьях, в смягчённом виде воспроизводимые и в наше время. С той разницей, что из Западной семьи удалось по мере возможности вытеснить насилие за пределы социальных ячеек; в российской же, патриархальной семье, с восточным образцом моногамии, с полугосударственным воспитанием; но нередко лишённой отцовского начала, управления и контроля, насилие является распространённой практикой, потому как – единственно эффективной.

B начале ХХ века литературную Россию захлестнули орды «татар» - авангардистов. Тот вандализм, который они успели учинить в сравнительно краткие сроки, тот культурный шок, которая пережила Россия после нашествия футуристов, и деструктивный импульс, передавшейся ранней советской литературе воистину был незнаком расслабленной, вялой, апатичной Европе. «Ангажированная» литература, марксистский экзистенциализм, социальный furor героев Сопротивления – не содержали той разрушительной мощи, каковая непринуждённо, с молодецкой удалью и с экстатическим восторгом крушила структуру исторического текста; как во Франции не ждали наскандаливших до мировой славы в считанные недели – сюрреалистов, Россия встретила своих новых литературных героев неподготовленной. И ужаснулась. Вот этой громадине с лошадиной физиономией, массивной челюстью и пронзительным маниакальным взором профессионального убийцы. Перо приравнявшего к штыку.
Профет, Глашатай и штатный Певец нового Левиафана. Сам не без мистического ореола.

Каждый шумелка желает знать - куда скрылся Бен Нумерацио?

Oбратимся к святости. К праведности. Французская философия не подаёт пример. Французская литература не поучает, не указывает, не рекомендует. Французские литераторы и философы – следуют примеру. Примеру античного пирронизма, и более близких к себе Эразма Роттердамского, Агриппы Неттесгеймского, Пико дела Мирандолы следовал Монтень. Ларошфуко отчасти заимствовал свою нравственную доктрину у британского пуританизма. Паскаль – апологет Янсения, активист Пор-Рояля, использованный в качестве «орудия» в полемике между янсенистами и иезуитами. Поздние века уже не помышляют ни об апологетике, ни о «подаче примеров»: католические писатели становятся малоразличимы с общей массой. Посвятив весь XIX век богоборчеству и атеистической агрессии (Таксиль), в ХХ французская литература принялась за восстановление своего нравственного облика, что у неё особенно не удавалось: пишущий эротическую лирику Пьер Эммануэль – самое убедительное тому подтверждение. «Католический писатель» в ХХ веке – не более, чем снабжающий свою лирику христианскими культурными кодами от горящего, да несгорающего куста до Голгофы.

C русской литературой несколько сложнее – редкий русский литератор (не ведавший Первой волны иммиграции и культурного террора в Советскую эпоху) не стремился обрести атрибуты святости. Забавно, что интерпретаторы (чаще всего – Бердяев, слишком впечатлительный мыслитель) того же поколения периодически находили у тех, или иных литераторов те самые пресловутые атрибуты святости: быть то эмпирический опыт «духовидения» или выражение благородства, снисхождения, добродетели как праведности, в нравственных категориях, не в социальных. Ни один из известных литераторов не сумел достичь такой степени контроля над собственным бытием и сознанием, что бы вытеснить за пределы своего творчества элемент saecularis, подлежащего немедленному осуждению; никому не удавалось «конструировать» свою биографию без регулярных «раскаяний» и «покаяний». Итог: христианская литература XIX века на две пятых состоит из исповедальных писем, ещё на две пятых – из анафем и проклятий в адрес метафизического Врага, то ли стремящегося повредить России, то ли попутавшего самого Автора; оставшаяся одна пятая – «духовная лирика», славословия инспиратору-демиургу, ad majorern Dei gloriam (кощунственно припоминать в данном случае девиз иезуитов, но что поделаешь?).

Генеральный директор российского Пен-центра Александр Ткаченко авторитарно заявляет: "В современной французской литературе нет выдающихся личностей, которые заявили бы о себе так громко, что бы Мы (подчёркиваем, что – «мы, элитарная интеллигеция») их услышали». Конец цитаты. Вопрос не в том, кто из нас туг на ухо, вопрос в том, умеет ли современный чиновник читать. То, что Ткаченко – именно чиновник, сомнению не подлежит: подобные фразы мог произносить на пресс-конференции только органический чиновник, который врождён в социальный аппарат, как донорский материал.
Прокуратор литературы. Бля.

A ещё подобные фразы затаптывают множество частных и коллективных инициатив. Я не знаю, кто ныне распоряжается судьбами памятников мировой литературы, но – в очень малой степени таковая привилегия принадлежит читателю. Ею преимущественно владеет та самая категория уже не - «мы, интеллигенция», но чиновники по менталитету, по миросозерцанию, по эстетическому и этическому восприятию. Только не возражайте, что десятое издание «Избранного» Омара Хайяма, и пятое - «Антологии арабской поэзии в 2-х томах» (с 73-го года издаётся, кажется) востребованы читателем: я готов полистать Абу Нуваса, если на прилавке рядом будет располагаться Бернар Ноэль, или, простите уж, Жак Превер. Но на «презентацию» пятижды изданной «Антологии» я в книжный магазин не зайду. Да и мало кто зайдёт. Зайдёт – ценитель. Зайдёт – праздный интурист, освоивший славянское наречие (Мигранты и иммигранты в подобные заведения не забредают – этническим не до того). Случайно заглянет бестолковая, но грезящая с отчаянной страстностью, барышня, всё ещё надеющаяся, что в «Мос.Дом.Книги.» завезут наконец Мальро вместо Мопассана (тома С.С. которого чуть ли не в каждой советской квартире).

Почему ТАК? Спросите чего полегче: готов также написать кляузу – «Пришёл вонючий разночинец» - чиновник, которому на литературу плевать не в меньшей степени, чем на торговлю: его методика - «шаг вперёд – два шага назад»; издать крохотным тиражом редчайший шедевр «неофициальной» литературы, после чего – пухлые, увесистые, невыносимо скучные, многими зачитанные, многими законспектированные, и надоевшие пуще летнего гнуса – тома классиков, классиков, классиков, всех под разными обложками и в различных переплётах, всех в алфавитном порядке, куда какой-то нелепой прихотью продавца втиснута книжечка Модиано..

Dа, к слову – Луи Арагона в Москве можно сыскать только в букинистических магазинах.
И то – не во всяких.

Eвропейская философия XIX века страдала религиозным дальтонизмом, или – религиозной же близорукостью (позитивизм, мало того, что совместил в себе эти два заболевания, усугубил – столкнув религиозную мысль с постамента Идеи, отобрал костыли – «вне-эмпирические» данные, вместе с регалиями не нуждающегося в аргументации авторитета: то, что было инициировано энциклопедистами, логически завершил Конт, Огюст. Но диалектика Конта была – инертна; как и все французские философы, он следовал импульсу, но не произвёл импульс. Это не предъявление дискредитирующего обвинения – это констатация, давно уже призванная пресечь давний конфликт: основанный на требовании. Совершенно бессмысленны и отвратительны попытки отрицать историческую диалектику. Присмотритесь к истории французской философии, претерпевающей последовательные метаморфозы в перспективе совокупности множества политических, социальных, экономических, культурных, частных/личностных, в конце концов, факторов – и Вам станет ясно, что ничего иного, кроме как Конта, со своими плоскими, не то, что бы шаткими, напротив – добротно спаянными, сбитыми, но от того – нисколько не симпатичными схемами-универсумами, во Франции появиться попросту не могло!

Hе допустили бы. Нет, звучать и прочитываться должно иначе: не получилось бы. Как не удалась во Франции революция, как не удался абсолютизм не на века – на вечность, как не удалось тамплиерам создать первую в Европе и во всём мире транснациональную корпорацию. Если бы что-нибудь из вышеперечисленного возымело успех, стоило бы поговорить и о произвольном становлении и развитии французской философии. Причём, представляется весьма сомнительным, что «становление и развитие» были бы в данной ситуации – естественными. Не хотелось бы припоминать о нетерпении Клио к «сослагательному наклонению», но всё же придётся, потому что именно частный, чуждый, не поданный, так навязанный кем-либо пример, порождает интеллектуальный и духовный шовинизм. Франция обязуется выполнять требования некого постороннего в целях общеевропейского духовного процесса! Франция должна быть приобщена к воспитанной германским шпицрутеном Идее! Франция или примет условия, или Мы, интеллигенция Европы (а Вы знаете, как Россия чутко реагирует на европейские конфликты) объявим Франции идеологическую войну и подвергнем обструкции! И объявили. И подвергли.

Идиоты. Идиотские претензии. Идиотские доказательства.
Намеренно оскорбление: ещё одну страну обвиняют в том, что она не следует коллективным тенденциям. До введения Евро французские франки были одними из самых красивых купюр. Пришёл глобалист и всё испоганил. Пришли «конструктивисты», что бы в экономических категориях, с употреблением терминологии, каковой только мозги вышибать аки прикладом, объяснить французам, почему они потерпели историческое поражение, почему Франция скинута с пьедестала Мировых держав: мол, Франция не поддерживала общеевропейское движение, Франция отстала от интенсивной рационализации, Франция не выдержала экономического состязания – это потому что французы, глядя в зеркало, видят безумцев, это потому что Правительство у них набирается из самых неблагонадёжных кадров, одним словом – чепуха у них, а не государственность, и нация их – дрянь, «народишко» посреди Европы, посреди Испании, Германии и Англии.

K чести для французов, оные никогда и ни перед кем не оправдывались. Из всей истории французских гуманитарных дисциплин и литературы один Шарль Пеги в «Нашей юности» чуток поспорил сам с собой на тему «Не так ли французы хороши, как кажется?». И тут е находит ответ: Франция не нуждается в политическом самоутверждении! Верно! В июне 1936 года Франция уже повелась на «общеевропейские» методы: вся «прогрессивная» Европа с любопытством наблюдала, как французы вживаются в роль антикризисных рационализаторов, при всей своей неловкости, неряшливости, неудачливости. Французская политика – это смесь «размашистого» помпезного великолепия (до сих пор в национальных праздниках наблюдается эта восторженность величием) и внутренней путаницы, образовавшейся по чьей-то недобросовестности, бестолковости, непоследовательности. «Народному фронту» понадобилось бы не один десяток лет, что бы наверстать упущенный опыт действительно – ведущих европейских государств, но ему не суждено было продержаться у руля и ветрил: Вторая Мировая снесла экономику Франции «под корень».

Eвропа опять злорадно взвизгнула: одухотворённый Прометеем-фюрером (пламя Войны) Вермахт играючи сокрушил бездушную нацию! Идиоты, и ещё раз идиоты! Сокрушила – бездушная аппаратура, механизм Войны, сокрушил милитаризм, к которому у французов, даже в годы наполеоновских экспансивных демаршей (корсиканец, чужеземец – вёл целый народ!) не было естественной предрасположенности. Француз-победитель это – талантливый дипломат, проницательный стратег, дисциплинированный офицер (весь миф Наполеона держался одной фразой: «В походном ранце каждого лежит маршальский жезл!») но не – Воин, не военщина. Не было и монархов, с той же ревностью и энтузиазмом занимающихся Войной, как прусские или австрийские государи. Французским дипломатам казались варварством – дисциплинарный кодекс русской армии, муштра, военные поселения в России по инициативе Николая I с Аракчеевым; подобных Аракчееву персон во Франции и быть не могло.
Неуместно даже предположить такие аналогии.

Значение Франции? О, многие и не утруждали себя мыслью, что этот народ может иметь какое-нибудь значение, сопоставимое с тем, что утратил после 1914 года… Но! Эту утрату и поражения переживала вся европейская цивилизация в течении всего XIX века: британцы оказались беспомощны в кандалах пуританизма. Германец, рассудочный до боли в висках Гегель, угрюмый мизантроп Шопенгауэр, меланхоличный Ницше, патетический Шпенглер отказали Европе в будущем. Они раньше французов сказали решительное «НЕТ!». Раньше всех начали отрицать – и это решительное «НЕТ!» приобрело чёткие очертания и солидную теоретическую базу. Остальным и сказать было нечего - они были согласны молчаливо. Французы возразили: «Как, нет?! Не может быть!». Не поверили. И принялись созидать, конструировать, расширять в совершенно ином направлении. И это было лучше, чем apres nous le deluge, после чего евразиец-патологоанатом «констатирует», истеройд-эсхатолог «ритуально» завизжит “cadaver est!”, эзотерики-мистификаторы разложат инструментарий экзорцистов (на случай несанкционированного воскрешения), а клир засуетиться – соборование Культуры дело немаленькое! То-то структурализм обрёл новое, и богатое и разнообразное бытие именно в Франции; Франция была, есть и будет социокультурным пространством, чьё значение – продлить жизнь многим и многим, приютить отвергнутых, пособить хворым, воскресить мёртвое – не из одного гуманитарного сочувствия, что окончательно испортило себе репутацию. Из живого, деятельного человеческого интереса. Французский гуманитарий вот уже третий век занят этой благородной деятельностью, не забывая при случае едко съязвить, что вся остальная Европа, не говоря уже о России, прилагала куда большие усилия для подавления и разрушения собственной культуры, иногда даже на эмбриональной стадии развития. Разве не так?

HAC MHOГO!
Но нижеприводимые за ручки и выволакиваемые за шиворот наружу ПРАВИЛА утверждены отнюдь не свободным голосованием.
Cуждение первое. Последние записи замкнуты на амбарный замок.
Cуждение второе: Кто остался снаружи – зачем вам оно?
Cуждение третье: Комментировать удобнее, не выходя из палаты.
Cуждение четвёртое: Санитары не позволяют слову забредать за ограду
Cуждение пятое: Для посещения изолируемых пациентов требуются…
Cуждение шестое: Оставшиеся снаружи могут пройти мимо
Cуждение седьмое: Да и вообще свободно перемещаться в пространстве
Cуждение восьмое: А также – гарцевать, вальсировать, пошатываться.
Cуждение девятое: Собственно – любое проявление динамики снаружи изолируемых пациентов не беспокоит
Cуждение десятое: То, что всё же может быть тревожащим или немаловажным будет перенесено в изолятор в целости и сохранности
Cуждение одиннадцатое: Подозреваемо, что коммуникация, таким образом, тоже будет изолирующим процессом
Cуждение двенадцатое: Потому что каждый знак с некоторой вероятностью и взаимным удовлетворением можно замкнуть
Cуждение тринадцатое: В систему. В структуру. В таксoномию.
Cуждение пятнадцатое: Снаружи останется больше чем внутри.
Cуждение шестнадцатое: Потому что я так решил
Cуждение семнадцатое: Но ведь никакого Ego вне записей не существует
Cуждение восемнадцатое: Никакого тоже не существует.
Cуждение девятнадцатое: Кто пожалеет – да не посочувствуют те, кто внутри - тем, кто снаружи
Cуждение двадцатое: Кто устыдиться – да будет вам счастье быть уличенными
Cуждение двадцать первое: Изнанка элитарного – этот изолятор.